Пигалица (СИ)

Теперь я реву от обиды. Никогда прежде я не чувствовала себя такой униженной. А самое ужасное то, что я продолжаю лелеять надежду, что он позовет меня назад.

Потому что не представляю, как смогу жить без него.

Проходит час, и в мою голову закрадывается мысль, что, возможно, я сама во всем виновата. Не доверяла, ревновала, истерила, была слишком навязчива. Мужчины этого не любят, им нужен уют, покой и поддержка.

Держать все в себе становится невыносимым. Хватаюсь за телефон с намерением написать Женьке. На минуту задумываюсь. А стоит ли? Не думаю, что мы настолько близки, чтобы делится сокровенным.

К тому же гордость не позволяет предстать перед ней униженной в соплях и слезах брошенкой.

Позвонить Марине или Уле? Тоже не вариант. Я ведь не говорила им, что с Деном живу, так с чего вдруг расскажу, что с ним рассталась? Капец просто – даже поплакаться некому.

Встаю и, закутавшись в одеяло, плетусь в гостиную, где на диване спит Матвей.

Не спит, как оказалось. Закинув руку за голову, залипает в телефоне.

- Не спится, - останавливаюсь на пороге, - можно у тебя спросить?

Подхожу и сворачиваюсь клубком у него под боком.

- Ответь только правду, пожалуйста.

Убрав телефон, поворачивается ко мне.

- Ты тоже считаешь, что я во всем виновата? Я неправильно себя вела с ним?

- Я так не считаю. И, если честно, был к этому готов.

- Потому что я достаточно хорошо знаю вас обоих, - выдержав небольшую паузу, тихо проговаривает, - никто не виноват.

- Он попросил паузу.

Это я и сама понимаю. Чаще всего при расставаниях так говорят трусы.

- А если он позовет меня обратно?

Кажется, брату мой вопрос не нравится. Сжав челюсти, гоняет по лицу желваки. Смотрит на меня не то с жалостью, не то с раздражением.

- И побежишь к нему назад? – взбив под своей головой подушку, Матвей продолжает, - знаешь, говорят, в счастливых парах один целует, а второй подставляет щеку. Понимаешь, о чем я?

- Понимаю. Ты хочешь сказать, что я люблю, а он позволяет любить?

Внезапно горло вновь стягивает обручем, по спине ползет неприятный холодок.

- Я бы не хотел для тебя такой участи…

И я… Я тоже хочу быть любимой. Я же не ущербная, меня ведь тоже любить можно.

- Ему приятно было быть с тобой, пока ты не доставляла хлопот, как только появились сложности, он выставил тебя за дверь.

- Ты очень жесток, Мотя, - шепчу я.

- Я говорю, то, что вижу, Эля. Не обижайся, - нежным движением убирает с лица прядь волос.

- Если ты сейчас вернешься к нему, будешь бегать так всю жизнь, пока полностью не разочаруешь его.

Мы замолкаем. Каждый думаем о своем. Летать бумерангом туда-сюда я не хочу. Любить за двоих тоже. Гордость все же имеется. Но думать о том, что никогда больше он меня не поцелует, тоже больно.

- Моть, а мама с папой любили друг друга?

Я маму не помню вообще. Она умерла, когда мне было полгода.