Два сына для сурового папы

Торковский выпускает меня из своих объятий, берет за руку и ведет за собой. Мне не остается ничего иного кроме как покорно последовать за мужчиной.

Я ожидаю, что мы вернемся в спальню и ляжем спать. Точнее, Марат уснет, а я тихо вылезу из-под одеяла, выйду из комнаты, заберу сыновей и он больше никогда никого из нас не увидит.

Но я ошибаюсь. Торковский оказывается хитрей, вместо спальни он ведет меня в свой кабинет.

Заходим в помещение. Марат закрывает на замок дверь, как только я переступаю порог.

— Когда ты собиралась признаться, что тебя ищет Стрельцов?! — прижимая меня к стене впивается свирепым взглядом. — Это он? Ты от него скрывалась? — заваливает вопросами, не успеваю дать ответ ни на один из них.

— Я, — тихо шепчу.

— Что я? — свирепеет мужчина. — Что, Яся? — отходит от меня, проходится по кабинету. Я вся дрожу.

Марат ерошит волосы руками, хватается за голову. Он вне себя от злости, Торковский с трудом сдерживает себя.

— Я не могла, — всхлипываю. — Я подписала документы о неразглашении, — не получается задушить новый всхлип.

Горько. Как же мне горько от осознания собственной никчемности! Ни рассказать, ни поделиться проблемами. Я ничего не могу! Совсем!

— Да посрать мне на них! — кричит на меня. — Это всего лишь тупые бумажки! Задницу ими подтереть, да и все!

Марат вне себя от бешенства. Он ходит из стороны в сторону, ни на секунду не останавливается. Я же, напротив, ногами вросла в пол и не могу сдвинуться с места.

— Благодаря этим сраным, как ты называешь, бумажкам, я до сих пор жива! — вспыхиваю.

Как Марат не понимает, что если я ему расскажу правду, то и его самого втяну в свои беды? Мне нельзя… НЕЛЬЗЯ говорить!

— Ты до сих пор жива благодаря моему брату и своему невероятному везению! — подходит вплотную, нависает надо мной. Рычит. — Именно Давид подобрал для тебя оптимальное убежище и самый безопасный город, какой только мог найти. Но и тут ты умудрилась вляпаться по самые уши! Настолько сильно, что мой брат был вынужден все бросить и заняться твоей безопасностью. Снова!

— Почему? — хлопаю ресницами. Не понимаю.

От переживаний во рту пересохло, говорить тяжело. Думать и подавно.

На негнущихся ногах подхожу к небольшому столу, наливаю стакан воды и осушаю его за несколько глотков. Становится чуточку легче.

— У твоего брата помимо меня есть масса своих собственных проблем и забот, — смотрю прямо на Марата. Мой голос лишен эмоций, в голове пустота.

Я рада, что моя психика, наконец, решила как ей будет лучше. И вместо истерики и рыданий, она отключила душевные переживания. Заморозила их.

— Ты права. У Давида много своих проблем, — цедит сквозь сжатые зубы. На скулах подрагивают желваки. — Но он бросил все и приехал сюда, как только я его попросил.

Глаза в глаза. Переживания душат.