Руина

Мало того, она должна была исполнять волю ненавистного мужа, должна была казаться счастливой, веселой, в то время когда сердце ее сжигала немолчная тоска по дорогом, безумно любимом коханце, насильно от нее оторванном. Все это она делала в надежде увидеться снова с Самойловичем; для этого она научилась лгать и притворяться, научилась таить в душе самую глубокую ненависть и в то же время вызывать обворожительную улыбку на свои уста. Она жила одной своей страстью, и для этой сжигающей ее страсти она бы принесла в жертву все, что стояло на ее пути.

Послушавшись призыва Самойловича, гетманша покинула монастырь, вернулась к ненавистному мужу, усыпила, упоила его своими ласками… Но что же от Самойловича нет никакой вести?.

, забыл? разлюбил?..

Счастлив с новой женой?!

При этих мыслях вся кровь бросалась в голову гетманше, судорожная спазма сдавливала ей горло, дыхание захватывало в груди… Но она гнала ее от себя прочь… Изнывая от бесплодной страсти, она ждала, надеялась, а между тем Самойлович не подавал ей никакой весточки, ни одного уверения в том, что работает для осуществления их заветной мечты. Гетманша горела на медленном огне, а день уходил за днем.

Хотя Дорошенко и поддался снова увлечению своей обворожительной женой, но это не было уже чувство прежней чистой любви, полное обожания и беспредельного доверия. Это было унижающее женщину чувство жгучей страсти, смешанное с подозрением, с недоверием, омраченное вспышками ревности и воспоминаниями о прошлом, ненавистном прошлом, которого вытравить не могло никакое время.

В силу-то этого чувства гетманша, водворенная во всех своих правах в Чигирине, оставалась все-таки под тайным надзором. Она никогда не бывала одна; всегда ее сопровождала или Саня, или кто-либо из домашних дивчат.

Однажды, когда гетманша сидела так у окна своей опочивальни и, рассеянно перебирая в руках тонкую работу, уносилась мечтой к своему страстно любимому коханцу, под окном на дворе гетманском раздался какой-то гнусливый голос, однообразно повторявший одну и ту же фразу. Гетманша вздрогнула, голос показался ей знакомым. Сладкое предчувствие сжало ей сердце. Порывистым движением она поднялась с места, выглянула в окно и обомлела от радостного изумления: у окна стояла та самая молоденькая монашка, которая прислуживала ей в Лебединском монастыре и сообщила радостную весть от Самойловича.

Волнение, охватившее гетманшу при виде ее, было так сильно, что она должна была ухватиться рукой за окно.

К счастию, девушка, сидевшая с гетманшей, склонилась в это время низко над пяльцами, а потому и не заметила ничего.

Монашка сделала гетманше едва заметный знак глазами и продолжала своим гнусливым голосом:

— Господа милосердные, пожертвуйте Христа ради на построение храма Божьего.