Руина

Богун выскочил за колено оврага, и глазам его представилась действительно ярмарочная картина: запряженные волами и лошадьми возы теснились и лезли один на другого: они были беспорядочно наполнены всяким добром: на одних торчали скрыни, сундучки и кадки, среди которых гнездились подушки, кожухи и всякая домашняя рухлядь; другие — были забросаны лантухами с зерном, мешками с мукой и ряднами; иные были навалены сеном, сверх которого кое–где виднелись малые детки; смеющиеся, румяные личики их выглядывали любопытными глазками из зелени, точно яркие полевые цветочки.

Среди возов блеяли овцы, мычали коровы, в ином месте визжал неистово поросенок, которого старались впихнуть в кадку, в другом — выла собака. Возле коней и волов двигались мрачные фигуры отцов и дедов, а у возов суетились заплаканные матери да дивчата. Торопливость и страх не давали им времени предаться вполне своему горю, а заставляли лишь метаться то в оставляемые родные хаты, то от них к возам; одни лишь старшенькие дети, понимавшие весь ужас этого бегства, ревели навзрыд и цеплялись за запаски своих матерей…

Богун подскакал незаметно к этой обеспамятевшей толпе и крикнул:

— Стойте, добрые люди! Я прибыл к вам с помощью и сумею оборонить вас… Только слушайте!

Громкий голос Богуна заставил вздрогнуть толпу.

Все онемели и обнажили головы, завидя перед собой знатного лыцаря; иные даже узнали славного полковника, и слово — «Богун, Богун!» перелетело радостно с одного конца табора до другого.

— Куда вы задумали бежать? — заговорил Богун после улегшегося молчания.

— Не уйти бегством вам от погибели и не спрятаться нигде! Призванные гетманом гости разметались на нашей опустошенной земле разбойничьими загонами, и здесь ли, дальше ли… а нагонят вас и истребят до единого…

— Будь проклят гетман! Побасурманился, зрадник! — раздались в толпе бурные возгласы.