Руина

Он реет, плывет в каком-то блаженном экстазе… Но кто это с ним рядом? Кто поддерживает его нежной рукой? Ах, это она — Ганна, Ганна! Любимая… незабвенная!… — «Прости мне, казаче, прости мне, мой лыцарю славный! — слышит он ее дорогой голос, — много причинила я тебе в жизни непереможного горя, но причинила безвинно. Теперь же я успокою твои наболевшие раны и согрею молитвой твое изнывшее от страданий сердце! Сколько любви в нем было для братьев! Смотри, вон из тех бесконечных могил исходят светлые и радужные лучи, — то сердца погибших мучеников–братьев светятся благодарной любовью к тебе; а вон, смотри, разливаются слезами оставшиеся в живых… но слезы те не жгут, они исцеляют лишь все житейские раны, они согревают измученное сердце.

Ты становишься светел и ясен, как луч восходящего солнца! Забудь же все горечи, отдохни, успокойся… Тебя не забудет отчизна, а судьба ее там, в деснице всеведущего Бога!»

Какой-то свет коснулся вдруг глаз Богуна. Кто-то ударил его грубо ногою. Богун пришел в себя и увидал вокруг незнакомых людей с фонарями.

— Вставай! Развяжите этому быдлу ноги! — рычал офицер.

Богун ничего не ответил; он едва дышал и не мог уже двинуться с места.

— Что он, подох, что ли? — спросил офицер.

— Нет, вельможный пане, — ответил кто-то, ткнув пальцами в веки Богуна, — еще мигает глазами.

— Так тащите его наверх!

Подняли гайдуки за руки и за ноги Богуна и понесли по крутой лестнице вверх.

День едва рассветал; в голубоватом сумраке чернели какие-то фигуры, вооруженные мушкетами.

Свежий воздух привел Богуна в себя. Он открыл глаза — и понял все.

— Поставьте его у дверей! — приказал офицер.

— Не держится на ногах! — ответили гайдуки.

— Так привяжите старого пса!

Богуну завернули руки за спину и привязали его к столбу. Он сделал над собой невероятное усилие и поднял голову.

На востоке тихо разгоралась светлая, ясная полоса… Губы страдальца зашевелились:

— Спаси, Господи… Спаси… отчизну, — прошептал он в последний раз.

Раздался залп. Один только раз вздрогнуло тело полковника Богуна и застыло.

Седая голова его молча свесилась на грудь, даже кровь не хлынула из его пронизанной пулями груди, а только выступила темными пятнами на белом жупане.

Налетел предрассветный ветер и ласково приподнял свесившуюся на лоб Богуна седую чуприну.

Так совершилось это ужасное дело, так отлетела исстрадавшаяся душа казака в неведомую высь…

С большим трудом удалось Андрею и верным казакам увлечь своего старого полковника с поля битвы.