Руина

Ждал, ждал и жданки поел, а тут холод и дождь…

— Ох, если бы не этот дождь, не встать бы мне: и вспомнить, так душа леденеет… Как взбрызнуло меня холодным дождем, я и очнулся, да как рванусь, — половину полы оставил… Искровенился весь, а таки удрал от нечистой силы…

— Дядьку, уйдем, ради Бога, скорее, пока все спят, — взмолился хлопец, — скоро к заутрене заблаговестят…

— Постой, уйти-то уйдем, ворота и те и другие открыты, а теперь и воспользоваться нужно минутой: проведи меня поскорее к той потайной келье…

— На Бога, дядьку, оставьте! Могут встретить в таком убранстве, подымут гвалт…

— Убранье-то черничье я добыл.

Жизнь за него поставил, а может, и душу, так чтоб не дарма. Нет, скорее повешусь!.. Веди! — И нищий торопливо надел на себя черничью власяницу и клобук с покрывалом, закрывшим почти совсем его небритое, усатое и исцарапанное в кровь лицо.

Хлопец, взглянув на своего дядька в этом облачении и узнав в нем смертный наряд покойной матери Агафоклии, бросился было в страхе бежать, но нищий вовремя удержал его за руку и повторил шипящим голосом:

Затворница крепко спала.

Успокоенная в последнее время и лучшим обращением с ней, и смертью своего ката, и воскресшею надеждой, что любый друг не забыл ее, а шлет к ней посланца, она начала оживать и пользоваться предоставленными ей жизнью дарами. Молодая служка открыла тихо творило и окликнула узницу, освещенную бледным, трепетным светом лампады. Молодая затворница тихо открыла глаза и, думая, что ее будят на молитву, спросила досадливо:

— Посланец от вельможного пана, — шепнула служка и притиснула палец к губам, в знак молчания.

— Ой! Где он? — вскрикнула узница и вскочила.

— Не испугайся только, он в черничьем убранье… — И служка скрылась под трапом, а в люке появилась длинная, неуклюжая фигура какого-то гиганта, закутанного в черное покрывало и в неверно надетую власяницу.

— Не потревожься, ясновельможная, — пробасил хриплый голос, и в открытую прореху покрывала выглянули торчащие, всклокоченные усы, — я твоей гетманской милости преданный послухач и верный друг генерального обозного, вельможного пана Самойловича.

Затворница не могла сразу ничего ответить; у нее от поднявшегося волнения захватило дыхание и сердце так забилось, что даже стала вздрагивать под черным покровом высокая грудь.

— Самойловича… — повторила наконец она стонущим голосом, — того, который забыл меня… бросил на такую муку… и забыл…

— Нет, он не забыл ясновельможной пани Гетмановой, — возразил горячо нищий.

— Как не забыл? — даже вскрикнула заключенная гетманша. Это была она, Фрося, жена Дорошенко, томившаяся уже более полугода в тюрьме.