\

Я решил, что у нас сегодня имеется повод, и добавил к заказу бутылочку недорогого сухого вина. Деда от сухого отказался и попросил лафитник беленькой. Я взял для него два. Старик заслужил сегодня.

— У нас есть сразу несколько поводов, — поднимаю фужер с вином, — Переезд в Петербург. Начало учебы. Анютино трудоустройство.

— Поводов хватает, — соглашается деда.

Чокаемся, выпиваем, налегаем на еду. Выпиваем еще раз. День выдался сумасшедший. Сегодня не только можно, даже нужно расслабиться. В моей пенсионной жизни за год столько событий не происходило… когда устал смотреть телик, включил древний комп. Устал втыкать в интернет, выключил древний комп, включил телик… и я нисколько не жалею о произошедших переменах.

— За нашу новую жизнь, — поднимаю новый тост, — Пусть она будет непростой, но она будет насыщенной.

— Сережка, а я хочу выпить за тебя, — слегка смущаясь, предлагает Анюта, — Как ты Гадину осадил, как Посконникова на место поставил. До сих поверить не могу, ты ли это?

— Да кто ж еще, я, конечно. Просто пришлось быстро взрослеть.

— А я всегда в вас верил, Сергей Николаич, — заверил меня деда, — У Кротовских кровь! Не водица!

Филиппыч со ста пятидесяти грамм водки ни в одном глазу, поэтому заказал ему еще один лафитничек. Музыканты заиграли канкан. На небольшую сцену вышли танцовщицы. Анюта хоть и смущалась и розовела щечками, но смотрела с интересом, как девчонки лихо крутят юбками и задирают ножки в чулочках.

Одним словом, посидели в узком кругу. Очень неплохо посидели. В доходный дом приехали далеко за полночь. Я, наконец, смог оценить наши новые апартаменты. Если судить по стандартам советского сервиса, примерно соответствуют номеру люкс в трехзвездочной гостинице.

Две комнаты, из которых одна проходная. Ее и заняли Анюта с дедой. Мне досталась вторая комната с двуспальной кроватью. На мой взгляд это нерационально, что я один занимаю большую комнату, а они вдвоем маленькую. Но озвучивать не стал. Здесь другая эпоха. Иные представления. Здесь так положено.

Завалившись на широченную кровать, уснул не сразу. Перед внутренним взором мелькали красные юбки танцовщиц, розовые Анютины щечки, точеная фигурка Белкиной, упругие ягодицы Гадюкиной… «все-все, — сам себе делаю внушение, — спать, Сергей Николаич»… и я уснул.

Разбудила меня Анюта, разумеется, бесцеремонно. Вошла в комнату, раздвинула шторы и распахнула окно. Шаловливый ветер позднего лета тут же ворвался внутрь. Хлестнул по легкому ситцу ее платья и прижал ткань к телу. Обеспечил, гад, плотность облегания тонкой материи на груди и бедрах. Нельзя ж так сразу с утра. Вот зачем мне с утра видеть точные очертания того, что платье должно хоть как-то скрывать?

А тут еще Анюте вздумалось пошалить.