\

— Ну что, граждане заговорщики, желающих устроить со мной еще одну магическую дуэль больше нет?… вот и отлично… я смотрю, у вас тут входу письменное отречение. Так что теперь все берем бумажку и ручку и пишем заявление на увольнение… или как оно там у вас называется.

Беру со стола графин с водой и заливаю тлеющие половицы. Пожар нам не нужен.

В полной тишине старейшины написали бумаги и скрепили подписи родовыми перстнями. Я принял, перечитал, подошел к Белкиной.

— Ты как, цела?

— Цела, Кротовский. Опять ты меня спас. Я до утра дожить не надеялась.

— Утро почти наступило.

— Не уверена, что он очень обрадуется.

— Он по крайней мере не предатель. Да, и сообщи ему, что вводишь военное положение, а посему полиция на время войны переходит в подчинение армейскому командованию.

— А вот этому он обрадуется.

Белкина быстро начала брать инициативу в свои руки. Звонила, приглашала, принимала доклады. Полицейское оцепление сменилось на армейское. В самом доме появилась другая охрана.

Опальных старейшин куда-то увели, а мы перебрались в другую комнату, потому что в приёмном зале надо даже не генеральную уборку делать, а полноценный ремонт.

Маргуша молодец, справлялась отлично, так что я просто присутствовал рядом в качестве гаранта безопасности и в какой-то степени легитимности ее власти. Только утром, когда окончательно рассвело, мы ненадолго остались одни.

— Ты представляешь, Кротовский, спас бы меня хоть на день позже, и было бы уже поздно. Эти интриганы захватили бы полную власть безо всякого отречения.

— Ну что ж, главное успели. Как в целом настроения у людей в твоем Белково?

— Настроения неоднозначные. Англичане успели в умы смуты нагнать, старейшины опять же им подпевали. Еще и война подступает, а я, сам знаешь, в Белково правлю без году неделю.

— Не переживай, справимся.

— Справимся, — подтвердила Белкина и прижалась щекой к моей груди, — Когда ты рядом со мной, Кротовский, я полностью уверена, что справимся. Как хорошо, что ты опять успел вовремя.

Она, видимо, вспомнила сегодняшнюю ночь и позволила дать волю чувствам, вдруг расплакалась.

— Что ж ты, Белкина, — я ее обнимал и гладил по голове, — Тебя на пару часов нельзя одну оставить.

— А ты не оставляй, — всхлипывая и глотая слезы, пеняла мне Белкина.

— Ты права, Маргуша, придётся мне на тебе…

— Что придётся?

— Пойдёшь за меня замуж?

— Я… я… ты серьёзно, Кротовский?

— Я предельно серьезен.

— Пойду конечно. Что ты еще спрашиваешь, — потрясенная Белкина тут же перестала плакать и, похоже, вообще забыла, что только что плакала.