\

Тогда здоровяк с закрытым мешком лицом схватился за длинную палку. На её конце был железный крюк, чтобы забирать посуду обратно. Им-то он и подтолкнул плошки к заключённым.

Те сидели, прикованные к стене несколькими цепями. Зазвенело железо, когда оба схватились за еду. Палач молча кивнул головой и скрылся за дверью. Лязгнул засов, а потом снова стало тихо.

В этой камере попаданцы провели уже несколько дней. За это время они никого не видели, кроме этого мужика. Он прятал лицо за капюшоном и старался не смотреть им в глаза. Похоже, несчастный боялся их до смерти.

Божий Посланник и его свита поучаствовали в их аресте, а потом куда-то совсем пропали. Генрих Лирский со своим советником тоже не навещал своих пленников. О них будто бы все забыли, лишь этот здоровяк с мешком на голове таскал им еду. В первые разы он трясся, будто бы осиновый лист, но потом постепенно привык и стал более уверенным. Ещё палач забирал ведро с помоями, пользуясь тем самым крюком. Всё это он делал от порога, даже не заходя внутрь. Хоть пленники едва могли доползти до середины камеры — цепи и оковы сильно ограничивали обоих в подвижности, их всё равно боялись."

"Сама камера была ужасная. Квадратная комната, без каких-либо окон или дверей. На полу два грязных тюфяка, набитые соломой. Поскольку тут было немного прохладно, попаданцам пришлось вытряхнуть всё наружу и накрываться этой грубой тканью, чтобы не замёрзнуть. Сырость тут была тоже жуткая, так что аж по стенам стекали капли воды. В воздухе мерзко пахло каким-то гнильём и плесенью.

С друг другом пленники совсем не говорили, поскольку у них не было на это моральных сил. Оба были полны бессильной злобы. На себя, на Даниила и вообще на весь этот мир. Их план снова провалился, а шансы выбраться отсюда были крайне малы. А ещё попавшись сами, они впутали в это двух девушек, которые были ни в чём не виноваты. Их судьба для попаданцев была загадкой, поскольку всю четвёрку разделили ещё тогда, в тронном зале.

Доев свою порцию, Валера вяло откинул чашку к двери и положил деревянную ложку рядом с собой, стараясь выбрать место почище. Настроение у него все эти дни было ужасным. Ему не хотелось ни есть, ни спать, ни вообще что-либо делать. Он целыми сутками сидел и пялился в пол, будто бы надеясь увидеть там какие-то ответы. Питался парень машинально, чтобы совсем не умереть с голоду. Хотя даже такая смерть его не пугала.

От всей этой тоски хотелось выть, но даже на это у него не хватало сил. Казалось, что от него осталась лишь высохшая оболочка, совсем утратившая какие-либо чувства и желания…

— Эй, — вдруг прохрипел Чизман, а потом закашлялся с непривычки, — сколько мы уже тут? — кое-как просипел он.

— Мы? — выдохнул Валера, почти не открывая рта, — не знаю.