\

Особенно с тем уровнем технологий. Все идеи, которые озвучил Гитлер и так уже витали в воздухе. Проигранная Первая Мировая, унижения от победителей, трудности в стране – всё это буквально толкало Германию на очередной реванш. Надо было лишь объединить народ под одной идеей. И этой идеей стала расовая теория. А уж о том, что мир ждёт ещё одна война, многие говорили ещё до прихода Гитлера к власти. Всё это банальная экономика и политика.

– То есть, – Валера прищурился, – если я убиваю Гитлера, то вместо него появится кто-то другой? Я про такое уже слышал…

– Именно. Кто-то из его шайки или вообще другой человек. Но ты, – Чизман поднял палец вверх, – тоже не лыком шит! Тебе хочется остановить эту войну, остановить страдания и несчастья. И ты убиваешь этого нового лидера. Ведь тебе всё можно – ты ведь спасаешь мир, так?!

– Ага, – кивнул парень, – и это, типа, опять не работает?

– Точно, – кивнул Комаров, – и ты убиваешь снова. Убиваешь одного, другого, третьего. Потом начинаешь валить целыми группами. А война всё неизбежна и неизбежна. Да, она откатывается на другие даты, меняются территории, битвы, но смысл один – самый ужасный период истории всё ещё остаётся в строю.

Он замолчал и уставился куда-то вдаль. Туда, где горели орочьи костры.

– Потом ты понимаешь, – снова начал Чизман и нервно сглотнул, – что для того, чтобы остановить эту войну, тебе надо убить всех немцев. И половину англичан. А ещё немного американцев, китайцев и даже пройтись по Советскому союзу. И вот на Земле осталось совсем мало народу, но зато они теперь не воюют. Потому, что причин уже никаких нет – человечество отныне волнует только собственное выживание в этом ужасном мире. Казалось бы, ты победил. Вот только самый чудовищный период истории теперь связан с тобой. И лучше бы ты вообще ничего не делал. И вот скажи мне – где тот рубеж, когда надо перестать убивать и решить оставить всё так, как есть?

– Ну, ты и спросил, – ошарашено пробормотал Валера, – даже не знаю.

– А должен, – криво усмехнулся Комаров, – я могу поверить, что ради спасения мира можно убить человека или даже нескольких. Десяток? Ну, ещё как-то терпимо. Может, сотню?! Уже не очень выглядит, но всё равно сойдёт. Тысячу? Десять тысяч?! В какой момент из спасения мира эта операция превратится в самый настоящий геноцид?

Валера попытался что-то сказать, но товарищ тут же перебил его.

– Только вот не говори что-то вроде «н» минус один, где «н» это количество погибших в войне. Это ведь просто глупо. Даже половина жертв это уже будет перебор. Для тех, кто хочет быть на стороне добра этот рубеж должен быть гораздо ниже.

– Слушай, а для тебя этот рубеж существует?! – прищурившись, спросил парень.

– Да.