Государь (СИ)

Это…

Пистоль слегка качнулся стволами в сторону девушки, спокойно ожидающей чем же все закончится:

— Госпожа алхимик Аптекарского приказа барышня Колычева.

Побледневший еще после «холопа царского», боярский ближник со второго раза попал сабельным острием в устье ножен, затем согнулся в почтительном поклоне и рассыпался в извинениях — что не признал сразу столь важных людей.

— Уважение, это правильно. А сам тут что делаешь?

— Матушка-боярыня ножками приболела, меня и послали за снадобьем.

Пистоль щелкнул осторожно спускаемыми курками и вернулся в бедренную кобуру, вызвав вздох неподдельного облегчения у служилого татарина. В дверном проеме мелькнул и тут же пропал неясный силуэт встревоженной травницы…

— Мазь вот забрал. А плату, значиться, привез.

— Да не!.. Куль ржицы, да полгуся вареного, да яиц дюжинка.

— Негусто. А что, Овсейка, часто ли твой боярин к знахаркам обращается? Не балуется ли насыланием порчи, или каким другим чернокнижничеством, не водит ли знакомства с ведуньями да волховками?..

Только-только успокоившийся слуга враз спал с лица и забормотал что-то невразумительное.

— Пойдем, это у них надолго.

Шмыгнув носом (ну интересно же!), девочка провела барышню сквозь щелястую дверь, болтающуюся на кожаных петлях — тут же получив от наставницы хмурый взгляд, обещавший кое-кому множество разнообразных наказаний. Кое-как представив именитую госпожу, Луша шмыгнула на устроенные в дальнем углу нары и затихла как мышка — чтобы не прогнали прочь. Меж тем, сухо представившаяся хозяйке гостья вела себя в чужом жилище ровно как в своем: без малейшего стеснения трогала метелки лекарственных трав, развешанных под низеньким потолком, заглядывала и нюхала содержимое всех туесков. Как-то неопределенно качнула головой при виде корчажки с медвежьим жиром, и с недовольным выражением осмотрела потрескавшуюся печурку в правой половине полуземлянки…

— Отвечай как на духу, без утайки. К тебе обратился хворобый. Жар, озноб, мокрый кашель. Как будешь лечить, какими травами?

Выслушав сдержанный ответ, девушка нехотя присела на пенек, накрытый вытертой заячьей шкуркой. Брезгливо осмотрела стол, кое-как сбитый (а частью и вовсе связанный) из расколотых вдоль сосновых плашек, и продолжила допытываться:

— Как роженицу пользовать будешь, коли она от бремени тяжело разрешится?

Ответили ей и на это.

— У младени животик болит — чем успокоишь?

— А ежели зубки режутся?

Увидев, как родовитая дева из свиты самой царевны Евдокии (наверняка ведь так и есть, раз ее постельничие сторожа охраняют!) после очередного ответа нахмурилась в явном недовольстве, травница внутренне сжалась.