Государь (СИ)

Добравшись до последней пергаментной страницы, густо расписанной все теми же незнакомыми ей значками, Есфирь буквально споткнулась глазами о место, в коем черточки древнего письма были дополнены парой небрежных строчек глаголицы. Заморгала, затем быстро пролистала десяток лубков, убеждаясь, что процарапанные на них древние значки постепенно уступают пусть и старой, но уже вполне понятной глаголице. Слегка побледнев и несколько раз перекрестившись (последнее не замедлила повторить и знахарка с ученицей), алхимик Аптекарского приказа поинтересовалась голосом, полным притворного равнодушия:

— В силах ли твоих читать эти письмена?

Травница молча подтянула к себе книгу, с затаенной грустью проведя пальцами по затертой обложке. Раскрыла примерно посерединке, и близоруко прищурилась:

— Аще похочишь врага своего извести тайно, для того возьми десять золотников[8]свежих листьев колокольца лесного[9], добавь один золотник резаного корня дятельника[10]…

Побледнев еще сильнее, Колычева бережно раскрыла рукопись в другом месте. Ее указательный палец легонько скользнул по мелким значкам «чертов и резов», нерешительно замедлился — и остановился почти в самом низу.

— Коли случилась Скорбь человеческая[11], то надобно в разогретый барсучий жир бросить двунадесять золотников истертой в пыль порезной травы[12]…

Очень внимательно выслушав рецепт снадобья от грудной чахотки[13](и дотошно уточнив и прояснив незнакомые ей названия лекарственных трав), Есфирь ткнула напоследок в широкий кусок березового лубка с глубоко процарапанными записями. Прикрыла глаза, внимая, затем с отсутствующим видом выложила перед собой еще одну небольшую калиту. И пока хозяйка прятала вторую часть законной награды куда-то в складки платья, нежно погладила обложкутрехсоставной рукописи. Шептала что-то неслышимое, счастливо улыбалась… А затем в полный голос рявкнула:

— С-слово и дело государево!!!

Знахарка только и успела, что дернуться от испуга и попытаться загородить собой Лушу — как в ее убогом жилище разом стало тесно и многолюдно. Несколько неразборчивых слов твердым девичьим голосом, короткие мужские поклоны в ответ — и напоследок шорох холщового мешка, чье плотное нутро скрыло в себе единственную память о покойной матери. С усилием оторвав глаза от броской красной бирки, оседлавшей намертво увязанную горловину, женщина тихонечко перевела дыхание. Затем подняла лицо к вставшей барышне, дабы напомнить об ее обещаниях и клятве — и в душе вновь зашевелились нехорошие сомнения.

— Воля государя Димитрия Иоанновича моими руками.