Государь (СИ)

Вытянув из узкого карманчика чертилку с загодя отточенным грифелем, синеглазый художник примерился-приценился к своему почти добровольному натурщику:

— Ах да: на плече, колене и бедре у тебя гипсовые лубки — дней через десять их снимут…

Начиная понемногу привыкать к бесцеремонности служек Аптекарского приказа, князь молча терпел, пока его избавляли от большей части повязок, натирали какой-то мазью и бережно облекали его голое тело в свежие портки и распашную рубаху. Потом в израненного, а верней сказать — изрядно поломанного и побитого воеводу влили очередное лечебное питье, и лишь после этого оставили в покое, устроив на лежаке со всем возможным в его состоянии удобством. Все это время царевич увлеченно рисовал, уйдя в это занятие с головой и не ображая внимания на заглядвающего через плечо дружка Горяина: впрочем, младший Скуратов-Бельский не просто стоял над душой, но старался быть полезным, регулярно подсовывая новые чертилки и подтачивая поясным ножом сточенные грифели. А незадолго до завершения внезапно вышел и немного пошептался с постельничими стражами — в результате чего на столе появилась свежая пшеничная лепешка, короткая стопка деревянных пиал и два толстостенных кувшина, один из которых распространял вокруг себя одуряюще-вкусный запах свежесваренной шурпы. Потянув носом князь-воевода без труда определил, что готовили ее на конине, и невольно помрачнел, вспомнив о павшем в бою верном друге.

— Досталось тебе, Дмитрий Иванович.

Вынырнув из мыслей, Хворостинин увидел перед собой пиалу с жидким куриным супчиком, машинально подхватив ее в правую ладонь. Пробно отхлебнул, ощущая как пошло тепло по всему телу — и предельно серьезно ответил на искреннее сочувствие царевича:

— Такая уж доля у воинского люда, умирать и убивать за-ради веры, царя и Отечества.

Аккуратно разламывая свежеиспеченный хлебец, юный царевич мягко поправил зрелого мужчину:

— Правильнее будет говорить: ради Отечества, царя и веры.

Помолчав, не самый родовитый и влиятельный из воевод Русского царства с негромкой признательностью пообещал:

Некоторое время в палатке стояла тишина, разбавляемая звуками небольшой трапезы: понемногу отхлебывая свой супчик, Хворостинин обратил внимание на признаки усталости на юном лице царевича. Вновь задумался, и стоило сыну Великого государя отставить опустевшую пиалу на стол, поинтересовался:

— Не подскажешь ли, Федор Иоаннович, сколь велики наши потери?

— Больше чем хотелось бы, но меньше, чем могло бы быть… Чуть более пяти тысяч упокоилось навеки, и вдвое от того ранено.

Медленно перекрестившись, князь жадно полюбопытствовал:

— А как у крымчаков?

— Тысяч с десять выжило.