Каждый час ранит, последний убивает

В руках она держала маленькую бело-синюю тарелку, в которую, развлекаясь, насыпала горячий песок.

Рядом с ней сидела мать, она разбирала пальмовые листья, чтобы сплести из них корзину, и напевала нежную песенку.

Когда тарелка наполнялась, она потихоньку высыпала песок и начинала снова. Главное для нее было находиться рядом с мамой. Смотреть, как та работает, смотреть, как ее тонкие руки ловко разделяют листья на полоски.

Смотреть, как она улыбается.

Просто на нее смотреть.

Слушать ее теплый голос, вдыхать нежный аромат. Ловить взгляд золотистых зеленых глаз.

Когда мать закончила плести корзину, то взяла дочь на руки.

Она продолжала петь и при этом крутила-вертела малышку над головой.

Они расхохотались и обнялись.

Конечно, они были счастливы.

Потом они пошли обратно в маленький домик, и мать искупала ее, рассказывая историю. Волшебную сказку, в которой все хорошо заканчивалось.

В этот период ее жизни все истории заканчивались хорошо.

Мать завернула ее в полотенце и долго держала на коленях.

И она уснула с улыбкой на лице.

Он был всегда, в закоулках ее памяти.

Этой ночью он явился, словно хотел напомнить ей о былом счастье.

Что оно ей знакомо. Что она была желанна, хотя это и было давно.

Он был всегда, в закоулках ее памяти.

Как воспоминание, кристально чистое воспоминание.

Четкое, как росчерк китайской туши.

Когда я открываю глаза, то вижу свет. Мягкий, он похож на свет от лампы на моей коробке. Я двигаю рукой, отчего в плече появляется невыносимая боль. Я слышу собственный стон, но он доносится будто откуда-то издалека. Словно бы стонет кто-то другой.

Тогда я перестаю двигаться и закрываю глаза.

Я возвращаюсь к себе домой, под оранжевое покрывало. Мама смотрит на меня и улыбается.

Она подходит ко мне, садится и кладет руку мне на лоб.

Я снова выныриваю на поверхность. Где-то возле меня по-прежнему льется мягкий свет. И тихо. Я могу расслышать, как в ушах бьется пульс. Может быть, я на самом деле не проснулась. Может, я все еще сплю.

Но тело болит. Словно что-то ужасно огромное навалилось на меня всей своей тяжестью.

Может ли что-то болеть, когда спишь?

Я поднимаю веки, они как ночные мотыльки, которые летят на таинственный свет. В этой по-прежнему идеальной тишине становится яснее, где болит. Наверное, мне в ноги, живот и спину воткнули стрелы.

Отравленные стрелы. А в череп вбили гвозди. Которые вошли глубоко в мозг.

Но все-таки я могу кое-что разглядеть. Белый потолок, люстру.

Я никогда не видела эту люстру.

Ступням становится все холоднее. Может быть, я лежу во льду?

Не думаю, что в гробу есть люстры.

Я предпочитаю вернуться к себе домой. Закутываюсь в оранжевое покрывало и вижу, что вокруг меня ничего нет. Ни дома, ни песка.

И мама тоже исчезла.

По-прежнему льется свет. Мягкий и уютный.

Люстра на своем месте.