Обрученные луной

Первым, что бросилось ему в глаза во дворе, были носилки. Добротные, застеленные несколькими меховыми и шерстяными одеялами. Лестана лежала на них, укрытая тонким покрывалом, и ее фигурка тонула в мягкой постели, так что лица не было видно, только серебро волос блестело в лучах едва вставшего солнца. Она не повернулась к нему, а когда Хольм сам подался в ту сторону, ему в спину уперся кончик меча в ножнах и подошедший Ивар процедил:

— Даже не думай. Клетка ждет на корабле, до реки поедешь верхом, но к сестре приблизиться я тебе не дам. Ни сейчас, ни потом. Даже не смотри в ее сторону, ублюдок.

Хольм стиснул зубы и промолчал. Глубоко вдохнул, старательно сдерживая ярость… Дождался, когда рассеется алый туман, затянувший все перед глазами. И посмотрел на крыльцо, куда только что вышли отец и Сигрун.

Мачеха так и осталась у двери, а отец сбежал во двор, широкими шагами подошел к Хольму, едва не спихнув с дороги Ивара, и обнял его, как перед этим Брангард. Стиснул в железных объятиях до боли и тут же отстранился. Вгляделся в лицо, шевельнул губами, словно хотел сказать что-то, но лишь беспомощно махнул рукой.

— Это не я, — уронил Хольм, хотя только что клялся про себя, что не заговорит первым.

— Сбереги тебя Луна, — выдохнул отец и посмотрел снова долгим взглядом, будто видел Хольма в первый раз.

Или в последний, что вернее.

— Луна всегда на небе, — ответил Хольм старой поговоркой и усмехнулся под направленными на него со всего двора взглядами.

Неважно, помнит ли отец. Главное, что сам Хольм знает и помнит: если живешь по чести и обычаям, богам это ведомо. Люди могут солгать, даже сам ты можешь не знать о себе всего. Но луна всегда на небе, видишь ты ее или нет, и правда всегда остается правдой.

— Мы тебе верим! — крикнул кто-то, и Хольм увидел высыпавших со стороны запасных ворот дружинников. — Удачи! Возвращайся, Клык!

Лейв и Рогволд, мрачный, как зимнее небо, Рудольв, остальные… Они не двигались с места, но стояли, прижав правый кулак к сердцу, отдавая ему древнее воинское приветствие. И смотрели на Рысей так, что те заторопились, молча ставя носилки на огромную телегу и привязывая их к бортам. Хольму подвели уже оседланного коня, он прыгнул в седло и снова обернулся, жадно запоминая все, что видит. Отца, выпрямившегося посреди двора, скрестившего руки на груди Брангарда, свою дружину — каждого из них! Ненавистную мачеху… Мелькнула вовсе уж глупая мысль, что Ингрид не пришла, хотя когда-то клялась в вечной любви. Ну и правильно, зачем ей это?

Солнце поднималось над дворцом и городом, и Хольм точно знал, что больше сюда не вернется. Только непонятно — совсем не вернется или просто не вернется таким, каким уезжает.