Измена. (не) Любимая жена (СИ)

— Откуда мне знать? Вот сам у него и спросишь.

Отец время от времени делал попытки пойти на мировую — неохотные и будто бы вынужденные. Не исключено, что мать его к тому подбивала.

Германа мало интересовало это примирение. Если отец вдруг захотел с ним поговорить, да ещё по такому поводу, то это легко объяснялось выгодой. Старший сын умудрился сам встать на ноги, возглавить целый холдинг, и теперь ему наконец-то можно пожать руку и даже поговорить с ним как мужчина с мужчиной.

И он даже готов забыть, что сын женился на «девице совсем не своего круга», предпочтя её «идеальной кандидатуре» всеобщей любимицы — Марины.

Какая небывалая щедрость. Сын, конечно, тут же полетит сломя голову навстречу долгожданному примирению.

— Когда?

Мать замешкалась с ответом.

— Вообще-то… сегодня было бы идеально.

— Нет.

— Нет?

— Нет.

— Ладно. Хорошо. Я не настаиваю. Никто не настаивает. Приезжай завтра. Или послезавтра.

— Нет.

— Герман…

— Ты можешь ему передать, что я приеду, если он согласиться принести свои извинения.

Мать утомлённо вздохнула:

— Хочешь услышать их от него?

— Я? Нет, мне его извинения не нужны, — он погладил взглядом крутой изгиб бедра, который обрисовала ткань её юбки, когда она склонилась пониже, чтобы поправить дальний букет с заломившимся краем золотистой бумаги по канту.

— Извини… тогда не понимаю.

— Он извинится перед Лилей. Прилюдно.

Он услышал, как она втянула воздух.

— Послушай…

— Позвонишь мне, когда он будет готов, — не попрощавшись, Герман отключился, вернул телефон на панель авто.

Он не блефовал, не шутил, не набивал себе цену. Совершенно не важно, что сейчас происходило в их личной жизни, отец задолжал ей извинения. И до тех пор, пока будет упрямиться, разговора с ним не дождётся.

Герман следил, как тонкие пальцы перебирали цветочные стебли и поправляли декор. По идее, наблюдение за подобным должно было бы умиротворить и расслабить.

Но его… его возбуждало.

Сейчас как никогда остро он вспоминал её пальцы на своём теле — нежные, почти невесомые прикосновения, и уже через мгновение — жадные, лихорадочно ищущие. Её острые ноготки на своей шее… эти царапины он теперь носил как драгоценный трофей.

Герман отвёл взгляд, отчётливо ощущая прилив острого желания.

Господи, что с ними творилось…

Что с ним творилось…

Какое-то сплошное, мать его, извращение и мазохизм.

С этим надо кончать, чем бы история ни закончилась. Чем дольше тянулась вся эта неизвестность, тем меньше он мог рассчитывать на своё хладнокровие.

Он не сможет играть в долгую, не сумеет держать себя под контролем.

Он уже на пороге решения сдаться. Плюнуть на всё. Всё забыть и… что дальше? Ползти к ней на брюхе.