Сердце Проклятого

Искренне улыбнулся, и прокуратор, повидавший немало людей, которым он вынес смертный приговор, слегка оторопел. — Неважно, кем я себя считаю, игемон. Важно, кем меня считают люди.

Пилат недоуменно покачал головой.

Стража повела пленника к выходу, за ними потянулись старики-книжники, счастливые тем, что могут наконец-то покинуть дом язычника.

Каиафа поклонился Пилату в знак благодарности (глаза его светились довольством, борода победоносно топорщилась) и, пожелав хорошего дня, направился вслед за ними. У самого выхода левиты передали га-Ноцри римским солдатам.

Игемон заметил, что руководит ими знакомый ему воин… ах, да! Лонгин! Свежеиспеченный центурион, тот самый, что помог ему при аресте Вар-Раввана.

Прокуратор повернулся к Афранию и сказал тихо, так, чтобы скриба не расслышал:

— Организуешь все, как просила Прокула. Я разрешаю.

— Хорошо, игемон, — отозвался начальник тайной полиции. — Я прослежу.

— Но не сразу, не сразу… — продолжил прокуратор. — Казнь — это всегда назидание. Я бы не стал их мучить, но так хочет Рим…

— Будет исполнено, игемон.

— Какой странный человек этот га-Ноцри… Очень странный. Ты видел, Афраний? Он улыбнулся мне!

— Я предостерегал тебя, прокуратор.

— Как ты думаешь, что сделал бы Тиберий, если бы узнал, что я помиловал бунтовщика, виновного в оскорблении величия? Или ты полагаешь, что Каиафа разучился писать доносы? Не переживай, Афраний, ничего дурного из-за смерти этого проповедника в Иудее не случится. Вечером у евреев начнется Песах и все забудется. Народ — всегда народ. Он любит праздники, любит поесть, выпить вина.

А умирать за кого-то в тот момент, когда все вокруг едят и пьют… Кому такое придет в голову? Да, никому! А через неделю все уже забудется. Так всегда было в Риме и будет в Ершалаиме. Люди — всего лишь люди. Римлянин, иудей, каппадокиец… Какая разница? Они всегда думают только о себе и быстро проникаются неприязнью к тем, кто пытается вести себя иначе. Волнения могли случиться в любой день, даже сегодня. Но они не случились… Слышишь? Где крики толпы? Их нет! А должны были быть! Так я прав?

— Ты прав, — ответил Афраний, пропуская прокуратора вперед.

 — Но что бы ты сделал, если бы я не предусмотрел все возможности?.. Не думаю, что ты был бы гуманнее Цезаря Тиберия, да продлят боги его дни!

Пройдя по галерее, Пилат попал на балкон, нависший над площадью. Афраний на свет выходить не стал, задержался в тени — невидимый, неслышимый, незаметный.

Действительно, Всадник Золотое копье хорошо знал людей. Назвать собравшихся любопытных толпой ни у кого бы не повернулся язык.