Сердце Проклятого

Город становился страшен. Благополучие, ленивое довольство и сытость, бросавшиеся в глаза Иегуде с первого дня пребывания в Эфесе, были сметены, словно мусор, за несколько часов. Мирный, заплывший жирком полис мгновенно задымился, заискрил, будто трут, раздуваемый сквозняком, а ведь причиной были всего-навсего призывы немолодого минея, призвавшего хранить чистоту новой веры со всем возможным пылом души.

Мириам уже не шла, а стремительно бежала, и платок соскользнул с ее головы, превратившись в шарф, волосы растрепались на ветру. На осунувшемся лице рассыпались красные пятна нервного румянца.

Под сверкающими глазами легли темные тени. Иегуда старался не отстать от нее — он внезапно понял, что, оторвавшись, она мгновенно затеряется в лабиринте дворов, двориков, улочек, садиков и найти ее в этом хаосе будет просто невозможно. Уже в двух шагах разглядеть что-либо мешал дым, густой, пахнущий горелой свиной щетиной. Несколько раз они с трудом продрались через группки перепуганных людей, бегущих навстречу, а через сто шагов лицом с лицу столкнулись с теми, кто сейчас хозяйничал на улицах. Это были небогато одетые эфесские граждане, обычные горожане. Не исчадья с окровавленными клыками, не звери — люди! Их продвижение через квартал отличалось необычной целеустремленностью — так настойчиво косяк дельфинов преследует стайку рыб, рвущихся к спасительному мелководью.

Они шли к Агоре — туда, где уже горел костер из книг, где на ступенях эфесского Форума стоял человек, воспламенивший их сердца свой речью — Шаул.

Ходили слухи, что мгновенному возвышению он был обязан влиянию отца и, в особенности, своему первому учителю рэбу Гамлиэлю, но так говорили о нем либо недоброжелатели, либо те, кто его плохо знал.

Конечно же, происхождение всегда и везде значило очень много, но далеко не всего можно было добиться происхождением — Иегуда убедился в этом на собственном опыте. Более того, множество сыновей из семей, составлявших торговую и религиозную славу Иудеи, были способны лишь тихо пребывать в родительской тени, пользуясь благами, которые давали им деньги и положение родственников.

Шаул же был не таков!

Место, которое он занял в Ершалаиме и Синедрионе, было завоевано в жарких богословских спорах с мудрецами, и в спорах этих Шаулу не было равных. Ему принадлежали многие решения Синедриона, пошедшие на благо городу. Не страдая ложной скромностью, Шаул никогда не стеснялся напомнить окружающим о том, кто именно претворил полезные идеи в жизнь, потому что между благими намерениями и благими делами слишком часто пролегает глубокая пропасть.