Сердце Проклятого

Ведь сотня — это меньше миллиона, так, Иосиф? И я не нарушу твой принцип НЕОБХОДИМОГО зла? Спасибо тебе за еду и вино, друг мой, спасибо за то, что встретился со мной без промедления.

Га-Рамоти тоже встал и слегка поклонился гостю.

— Доброй тебе ночи, Афраний, — сказал он. — Я услышал сказанное.

— И тебе доброй ночи, Иосиф, — ответил Бурр, следуя к выходу.

Дверь дома распахнулась перед ним и тихо закрылась за его спиной.

Он снова стоял в знакомом переулке.

За время беседы на улице стало еще прохладнее. Афраний подумал, что в такую холодную весеннюю ночь стража обязательно разожжет костры, чтобы согреться, к кострам потянутся замерзшие приезжие, кто-то пустит по рукам мех с вином, кто-то разложит на тряпице нарезанный козий сыр…

Вокруг костров рассядутся сотни людей, пришедших в великий город Ершалаим на праздник.

По улицам потянет дымком, кто-то начнет негромко петь, в гуле голосов потеряется хныканье младенцев, спящих на материнских грудях. Ослики, вздыхая, будут дремать, привалившись к стенам, жертвенные агнцы — жалобно блеять во сне, а к огню, чтобы согреться и поесть, будут тянуться новые и новые люди…

Афраний поплотнее закутался в свой знаменитый серый плащ и нырнул в переплетенье улиц Нижнего города.

Крыши Ершалаима были залиты пронзительным светом почти полной луны, но от этого тени в переулках делались только гуще.

В этих тенях и растворился силуэт начальника тайной полиции при прокураторе Иудеи, всадника Секста Афрания Бурра, спешившего по неотложным государственным делам.

Га-Рамоти не стал укладываться спать после ухода гостя.

Некоторое время он оставался за столом, задумчиво крутя в руках кубок, потом поднялся наверх, в спальню, и спустился оттуда уже переодетым ко сну, но с письменным прибором и небольшим, в две ладони, листом вычищенного пергамента.

Писал он недолго, скорее всего, укладывал на кожу уже хорошо продуманный текст. Арамейские буквы, похожие на рыболовные крючки, плотно заполнили лист с одной стороны. Закончив, Иосиф присыпал пергамент песком, подождал и аккуратно стряхнул письмо перед тем, как скрутить его в трубку и поместить в небольшой кожаный футляр.

Потом кликнул слугу.

Слуга был хром, но не настолько сильно, чтобы с трудом передвигаться.

Лицом он походил на фракийца, цветом кожи — на египтянина, а на арамейском говорил практически без акцента, как настоящий иудей.

Га-Рамоти передал фракийцу футляр, добавил к этому несколько фраз (слуга кивал, внимательно слушая инструкции) и небольшую, похожую на чешуйку, монету.

Несмотря на то, что на город давно спустилась ночь, слуга вышел из дому без факела и направился в сторону рынка, стараясь держаться в тени и не бросаться в глаза ни страже, ни спящим повсюду паломникам.