Девочка, которая пила лунный свет

Мама говорила, что ведьма пожирает печаль, или души, или вулканы, или младенцев, или храбрых маленьких волшебников. Мама говорила, что у ведьмы есть большие черные башмаки, наденешь и побежишь семимильными шагами. Мама говорила, что ведьма ездила на драконе и жила в такой высокой башне, что шпиль этой башни прокалывал небо.

Но мама безумицы давно умерла. А ведьма – нет.

В тиши Башни, вдали от тоскливого городского тумана безумица начинала ощущать присутствие вещей, которые никогда прежде не являлись ей, покуда она не прожила в Башне годы. Все, что она ощущала, она переносила на бумагу.

Рисовала, рисовала, рисовала.

Каждый день сестры без стука входили в ее комнату и цокали языками при виде кип бумаги. Птицы из бумаги. Башни из бумаги. Фигурка, похожая на сестру Игнацию, сложенная из бумаги, а затем раздавленная ногой безумицы. Бумага была покрыта неразборчивыми записями. Рисунками. Картами. Изо дня в день сестры выходили из камеры, нагруженные кипами бумаги, и несли ее в подвал, где переплетчики измельчали бумагу, замачивали и изготавливали из нее новые листы.

«Но откуда же берется эта бумага?» – спрашивали себя сестры.

Как-то раз, когда она сидела, скрестив ноги, на полу посреди камеры, небо послало ей горсть перьев воробья, который решил свить гнездо на узком выступе за окном, за что и поплатился, когда залетный коршун решил этим самым воробьем пообедать. Перья кинуло в окно, и, кружась, они опустились на пол камеры.

Безумица проследила их плавный полет. Перья легли прямо перед ней. Она смотрела и смотрела: стержень, бородки, пух у основания. Потом стали видны детали помельче: пылинки, зазубринки на стержне, клетки.

Картина дробилась, становилась все мельче, и вот уже перед глазами безумицы закружились мельчайшие частицы, каждая – будто крошечная галактика. Вероятно, она обезумела окончательно. Она принялась двигать частицы туда-сюда по зияющей пустоте между ними, и они собрались в нечто иное. Перья больше не были перьями. Они стали бумагой.

И пыль стала бумагой.

Иногда даже ее ужин превращался в бумагу.

И всякий раз безумица чертила на этой бумаге карту. «Она здесь», – снова и снова писала безумица, снова и снова.

Ее карты никто не читал.

В написанное никто не вглядывался. Да и что, в самом деле, может написать безумица! Карты шли прямиком в чан, и за сделанную из них бумагу на рынке давали хорошие деньги.

Овладев искусством создания бумаги, безумица обнаружила, что без труда может превращать одни вещи в другие. Ее кровать ненадолго становилась лодкой. Прутья на окне – лентами. Единственный стул превратился в шелковый отрез, который безумица накинула на плечи, словно шаль, наслаждаясь прикосновением ткани к коже.