2
0– Ты не беременна? – испуганно шепчет мама, и я качаю головой.
– Ну хоть одна радость. Пиздец. Пиздец, мать! Видел же, как он на тебя пялился два года назад, да значения не придал. Педофил чертов. Убью нахер. Никогда он тебя не тронет.
– Папа… Стой. Он… – облизываю губы. Вспоминаю Улю. Себя. – Он учебу оплатил же. Мне. И Улю за границу отправил. Вы же так рады были.
Мама раскрывает глаза от ужаса, отец хватается за волосы, я сглатываю слюну. Слезы.
Не знаю, как сказать, что Уля приезжала. И что теперь я не знаю, что с ней. Теперь я действительно не знаю, что с ней. Страшно. Господи, как на кладбище страшно.
– Грант. Блять. Легко поверить в халяву. Жену выкинул. Да. Борис и меня выкинул. Только обратно вернул. Но…
– Уля должна вернуться, – решительно заявляет мама. Отец смотрит в пустоту и кивает. Идет в комнату и возвращается уже в джинсах. Смотрит на стену, что так долго были нам домом.
– Квартиру продадим, должно хватить, чтобы долг отдать. Но к нему ты больше не вернешься.
– Боишься его? – орет он, снова срываясь. Я делаю судорожный, быстрый кивок. Теперь да. Раньше меньше. Но теперь…
– Так как можно любить человека, которого боишься?! Бил тебя?!
Сложный вопрос, но снова:
– Хоть так. Мать. Иди чаю ей налей, а я…
– Папа, не надо к нему ходить. На него же охота идет. Там опасно!
Только почему мне кажется, что опаснее него нет?
– И он собирается свадьбу играть!? Совсем тронулся?! Никто меня не тронет. Если тронут, весь завод знать будет. Даже Распутин не пойдет на такое. Бунт ему не нужен, – твердо говорит так, уверенно. Но меня трясет.
– Мать, где зеленка на квартиру.
Мама поджимает губы, но идет к шкафу с документами. Достает папку, где все бумаги на квартиру. Но отдает не сразу.
– Давай сюда. Откупимся от гада и все нормально будет.
– Но как же вы без квартиры? – тяжело поднимаюсь… Смотрю на папку с Микки Маусом сквозь слезы. Куда уходит детство? В пасть к акуле?
– Давай… – что же делать? – Давай я просто откажусь от свадьбы. Скажу, что передумала…
– А потом он зальет тебе сладкого дерьма в уши, и ты поверишь во все, что он скажет. Чего я вас, баб, не знаю что ли? Лучше я без квартиры останусь, чем без дочери.
Вздрагиваю, когда дверь хлопается. И меня снова на рыдание прошибает.
А-а…. Дочери. Как же про Улю сказать? Где она? Вернется ли?
И почему, черт возьми, папа сказал «единственная»?
– Мама, – иду за ней на кухню, пошатываясь, и смотрю, как она дрожащей рукой наливает в чайник кипяток. – Почему…
– Этот рисунок ты нарисовала в шесть лет, – прикасается она к слонику на обоях возле окна. На них цветы, и он как будто их ест. – Столько раз хотела заменить обои, но не смогла решиться.
Она упирается руками в столешницу и шмыгает носом.
– Нинуль… Ну почему ты не сказала. За деньги переживала? Дурочка. И мы дебилы.
