Лезгинка по-русски

Это заметили даже чеченцы, когда заново перевязанного грузинского подполковника, не подумав помочь при ходьбе, привели в сарай спецназовцы в «краповых» беретах, перед дверью снова сковали руки наручниками и подтолкнули за невысокий порог так, что он едва не упал, потому что очень старательно изображал свою невозможность нормально передвигаться.

– Что тебя так долго мучили? – поинтересовался Джогирг, но в его голосе недоверия было намного больше, чем любопытства, и Элизабар сразу это заметил. Однако он не желал быть откровенным со своими недавними проводниками и союзниками и потому ответил, как отмахнулся:

– Перевязывали долго.

Пару уколов вкололи, давление измеряли… – Подполковник сначала с трудом уселся на деревянный пол, а потом завалился на бок. Чеченцам он тоже демонстрировал сильную боль от ранения, хотя в действительности она была уже не настолько сильной, чтобы создавать гигантские проблемы. – И вообще… Я же все-таки иностранный гражданин, и у меня документы с собой настоящие. Замучили, по двадцать раз одно и то же спрашивают… Им международный скандал нужен. Все козыри у них в руках!

– Ты тоже, думается, пару козырей в рукаве припрятал… – усмехнулся Джогирг.

Грузинский подполковник передернул плечами.

– И что ты им сказал? – поинтересовался Абдулмуслим."

"Элизабар в ответ промолчал, показывая, что на эту тему он беседовать не намерен, но при этом сохранил многозначительное выражение лица, чтобы о нем не думали плохо. И он имел основания для этого, потому что рассчитывал выкрутиться. А где в дальнейшем может свести его судьба с этими людьми, было неизвестно.

И потому лицо терять не стоило…

Впрочем, чеченцы сильно его не доставали. Они тоже понимали, что отношение к пойманным бандитам должно быть одним, а к офицеру иностранной разведки, попавшемуся вместе с ними, – совсем иным. И интереса он должен вызвать больше. И потому странного в длительности разговора со следователями было мало.

А сам Элизабар демонстративно перевернулся на другой бок, к стене лицом, хотя лежать на простреленной ноге ему, по логике, должно было быть больно.

Но уже этим он показывал, что не желает разговора, и вообще ему следует продумать свое поведение, чтобы не проколоться в каких-то мелочах.

Думал он, впрочем, о другом. Элизабар уже переступил черту, по одну сторону которой была игра с противником, а по другую… Что было по другую сторону, он сам не желал называть настоящим именем, хотя все прекрасно понимал. Но это была его единственная возможность выкрутиться и остаться при этом при своих интересах.