Многая лета

Второй раз она провожала на фронт, и второй раз сердце рвалось напополам, выплёскивая в глаза горючие слёзы. Поток людей подхватил её уже на подходе, затягивая в общий водоворот, текущий в одном направлении.

Напротив шеренги красноармейцев в одинаковых новеньких будёновках с красными звёздами стояла толпа таких же, как она, женщин. Некоторые держали на руках детей, кто-то плакал. Надрывно и яростно тянул мехи одноглазый гармонист в потрёпанном пальто с чужого плеча. Порывы ветра колыхали полотнища красных знамён и надували лозунг на фасаде здания с призывом пасть в борьбе с империалистической гидрой.

С фанерной трибуны посреди площадки выступал агитатор в круглых очках и с красным бантом на груди. Взмахивая тощими руками, похожими на паучьи лапы, агитатор выкрикивал что-то про свободу и братство народов, которые требуют защиты от внешнего и внутреннего врага. Когда его слова заглушала гармонь, агитатор подпрыгивал и злобно смотрел в сторону музыканта.

— А сам-то чего на войну не идёшь? — спросил из толпы отчаянный женский голос.

— Да он небось и винтовку в руках не удержит, — ответил озорной девичий смешок.

Когда Фаина провожала на войну мужа, солдат благословлял батюшка. Все, и офицеры, и нижние чины, и генерал с седыми бакенбардами опустились на одно колено, а батюшка кропил святой водой стриженые головы и читал молитву. На груди у батюшки был крест на широкой георгиевской ленте. Это означало, что батюшка проявил геройство на полях сражения. Фаине тоже досталось несколько брызг с его кропила, и она потом долго вспоминала холодные брызги, что составили единственную радость за тот последний день замужней жизни.

Течение её мыслей перебил агитатор. Брызнув слюной на трибуну, он истошно завопил:

— Помните, вы не просто солдаты, вы бойцы Красной армии! На вас с надеждой смотрит пролетариат всего мира!

Тетерин стоял в середине строя между совсем молоденьким мальчиком и пожилым усатым солдатом с густыми бровями. Иногда Фаина ловила напряжённый взгляд Фёдора и старалась улыбаться в ответ, хотя слёзы набегали на глаза и висли на ресницах.

— Женишка провожаешь или мужа? — спросила Фаину женщина в сером платке грубой вязки. Она была уже не молода, с резко очерченным рисунком бровей и морщинами поперёк лба. Трудовые руки с искорёженными пальцами сжимали узелок с провизией, который она наверняка хотела сунуть своему солдату.

— Не знаю кого, — призналась Фаина, — ждать попросил, а замуж не позвал.

— Побоялся, значит, — женщина поджала губы, — не захотел вдовой оставлять. Может и правильно.