Многая лета

Так пусть же в память о тех, кому выпадет великая честь умереть за дело революции, оркестр сыграет похоронный марш! Ура, товарищи!

— Ура, — нестройно пронеслось по рядам бойцов, и тотчас, повинуясь жесту председателевой руки, городской оркестрик из трёх музыкантов взметнул в воздух тягуче-траурные звуки, от которых окрестные зеваки истово закрестились.

Председатель сорвал с головы шапку и опустил голову, заранее отдавая долг памяти будущим погибшим.

— Живьём хоронит, сволочь, — сквозь зубы прошипел Витька Матвеев, что стоял рядом с Фёдором. — Я бы таких кликуш лично к стенке ставил.

Когда трубач из оркестра вывел особенно тонкую ноту марша, закаркали вороны на деревьях, и Фёдору стало совсем муторно на душе. Даже мысли о Фаине не грели, потому что какой в них смысл, если тебя зарубят кулацким топором из-за угла или убьют выстрелом в упор?

Каждую минуту, каждую секунду плакатами, речами, газетами, музыкой и стихами, агитация предупреждала: берегись! Кругом враг! Убей его! Контрреволюция имеет тысячу личин, не смотри, кто перед тобой, — женщина, старик или ребёнок. Это всё равно враг, будь бдителен!

Товарищ Ленин телеграфировал:

«Приветствую энергичное подавление кулаков и белогвардейцев в уезде.

Необходимо ковать железо, пока горячо, и, не упуская ни минуты, организовать бедноту в уезде, конфисковать весь хлеб и всё имущество у восставших кулаков, повесить зачинщиков из кулаков, мобилизовать и вооружить бедноту при надёжных вождях, арестовать заложников из богачей и держать их, пока не будут собраны и ссыпаны в их волости все излишки хлеба»[22].

Поначалу убивать людей казалось невероятным, но постепенно Фёдор стал воспринимать противника как безымянную мишень, рука обрела твёрдость и силу.

Да и проклятий в свой адрес пришлось наслушаться столько, что поневоле душа заскорузла в злобе и ненависти. Тяжело приходилось только на казнях во имя революции, особенно если у стены стояли бабы или девки. Их Фёдор старался поразить прямо в сердце, чтоб не мучились.

Однажды пришлось расстрелять седого попика, но того было не жаль, очень уж люто смотрел, не прощающе, а ведь, казалось бы, должен всех любить и за всех молиться. Правду говорил комиссар, что религия — опиум для народа.

С верой в сердце к коммунизму не пробьёшься, тут надо в будущее смотреть, а не тащить за собой хвост из дедовских запретов. Настоящий коммунист и комсомолец и без попа рай на земле построят, своими собственными мозолистыми руками.

Примерно через полгода службы Фёдору стал сниться один и тот же сон, будто лежит он в гробу, опутанный верёвкой по ногам, и колет штыком в крышку гроба, чтоб наружу вырваться, а сверху на него земля давит, да так, что вздохнуть невозможно. В ушах звенит, во рту сухо. Жуть, да и только.