Многая лета

Иногда она думала: как мудро, что великое счастье даётся через великие трудности, чтобы душа не успокаивалась, не зарастала мхом, как болотная кочка, а молилась, смеялась и плакала наравне с Ангелами, что осеняют крылами каждого пришедшего в грешный мир.

* * *Пользуясь высотой потолка, Глеб сделал в комнате второй этаж — там спали девочки, а в нише над сундуком с иконами вскоре поставили колыбель для смешного глазастого Вольки — Владимира Глебовича, как любил величать сына Глеб. Фаина была благодарна мужу за то, что он не делал разницы между детьми, и они одинаково получали от него свою долю любви и строгости.

— Я тебя не неволю, но при нынешней власти исключенной из комсомола лучше лишний раз не попадаться на глаза начальству, даже если ты передовик производства. Ты должна беречь себя ради детей: случись что со мной, и ты останешься единственной хранительницей семьи. Понимаешь, ты должна выжить во что бы то ни стало. Пока дети с матерью — они не сироты.

Фаина не могла с ним не согласиться, но каждый день, перед тем как заснуть, повторяла про себя одну и ту же молитву до тех пор, пока не смыкались веки и сон не обрывал течение мыслей.

«Владычице Преблагословенная, возьми под Свой покров семью мою. Всели в сердца супруга моего и чад наших мир, любовь и непрекословие ко всему доброму. Не допусти никого из семьи моей до разлуки и тяжкого расставания…»

Она могла бесконечно смотреть, как Глеб читает детям книжку. Малыш Волька сидит у него на коленях, обе девочки прилепились по бокам. Неярко горит настольная лампа, и все они, её любимые, кажутся осиянными золотым светом, какой проливается сквозь тучи после дождя.

В тысяча двадцать четвёртом году после смерти Ленина Петроград стал Ленинградом. Фаина так никогда и не сможет привыкнуть к его новому имени."

"Через несколько лет сойдёт на убыль НЭП, и в магазинах снова станет пусто. Закроются рестораны и кафе, остановятся мануфактурные производства, и народ снова встанет в длинные очереди, вспомнив про ордера на одежду и обувь.

В начале тридцатых годов отменят все праздники, кроме революционных, но и от них останутся лишь Первое мая и Седьмое ноября. Газеты станут захлёбываться в бешеной антирелигиозной агитации. Многочисленные митинги будут штамповать резолюции о сносе церквей, и на улицах загрохочут взрывы, погребая под собой память о строителях города и о тех, кто нёс в храмы свою надежду и веру.