Многая лета

Она летуче прикоснулась к ним рукой, будто поправляя причёску, и по-птичьи быстро осмотрела комнату, а потом взглянула на Фаину:

— А где твоя дочка? Неужели… — Тут её голос понизился до шёпота, и Фаина поняла, что она подумала обо всех тех несчастных, кто не пережил голодную и холодную зиму.

— Моя Настенька потерялась в тот день, когда вы меня выгнали, — сказала она ровным голосом. — Я упала без чувств, а когда опомнилась, то Насти не было. Но я обязательно её найду.

В ответ Ольга Петровна хотела сказать нечто дежурное о революции, которая требует жертв, о том, что сейчас всем тяжело и сироты множатся не по дням, а по часам, а зато потом, в скором будущем, настанет всеобщее счастье под знаменем партии большевиков.

Но здесь, в крохотной комнате с печуркой из железного ящика, обыденные слова, накрепко вбитые в голову за время работы в Петросовете, казались вселенской глупостью.

— Тётя, — снова сказала Капитолина и показала пальцем на Ольгу Петровну. — Тётя, тётя, тётя.

— Может быть, так и лучше. — Ольга Петровна рванула воротник пальто, будто ей не хватало воздуха. — Оставайтесь тут.

По крайней мере, моя дочь свой выбор сделала.

* * *Словно во сне, Фаина опустила Капитолину с рук на пол и села на стул, глядя на то, как девочка пытается дотянуться до ручки комода. Ручка была высоко, и Капитолина сообразила встать ногами на шляпную коробку из гнутой фанеры.

— Не лезь, упадёшь, — деревянным голосом сказала Фаина, хотя Капитолине не грозила опасность.

Мысленно она всё ещё беседовала с Ольгой Петровной, выплёскивая ей варево из слов, которые накопились в душе и просились наружу. Она хотела выкрикнуть их ей в лицо ещё тогда, когда выдрала Капитолину из рук отвратительной бабы с красными щеками и жёлтыми глазами бодливой козы.

Но увидев Ольгу Петровну, лежащую на полу в кухне, единственным решением было снять трубку и вызвать номер товарища Кожухова. Номер был записан в телефонном блокноте наискосок листа.

Ольгу Петровну увезли в больницу, и разговор отложился. А потом долгими пустыми ночами Фаина лежала, прижав в себе Капитолину, и пыталась предугадать, как обернётся предстоящая встреча. Знала одно: как бы то ни было, ребёнок должен воспитываться в любви и заботе, а не жаться по углам забитой зверюшкой, на которую родная мать не обращает внимания.

Готова была защищать Капитолину едва ли не силой, плакать, уговаривать, стращать, но не иначе, как Сам Господь помог уладить дело миром. От избытка чувств Фаина немного всплакнула сладкими слезами освобождения и загадала, что если сегодня произойдёт ещё что-то необычное, какое-нибудь маленькое чудо, пусть хоть смешное или глупое, то Настенька жива и здорова.