Многая лета

В год Октябрьского переворота она перешла в последний класс Первой женской гимназии, что на Троицкой улице, и мечтала поступить на Аларчинские женские курсы господина Паульсона или выйти замуж по большой любви. Счастливое замужество представлялась в виде серенад под балконом, букетами роз, что забрасывают с коня на скаку, катаниями на лодке в Таврическом саду и, конечно, чтением вслух упоительных стихов, типа «утомлённая луна закатилась за сирени»[20].

С кандидатурой будущего мужа Лидочка пока не определилась. Но уж это точно не увалень Гриша Мордасов, хотя его папа и купец первой гильдии.

Сейчас Гриша Мордасов воюет где-то в Белой гвардии, а старый Мордасов, говорят, успел сбежать в Ревель с одним баулом, набитым нижним бельём. Всё остальное было конфисковано в пользу Советов рабочих и крестьян.

Оглядываясь на пару лет назад, Лидочке казалось, что гимназисткой в белом фартучке с бантом в волосах была не она, а совсем другая девочка. Та девочка горячо приняла революцию, жаждала перемен и пекла печенье, чтобы раздать его протестующим. Ещё в большой тайне мечтала стать свободной гражданкой, дабы не пришлось хлопотать о заграничном паспорте для поездки в Париж, и на торговой улице Рю де Риволи купить кружевные панталоны с прошивками розовой тесьмой и рюшками вокруг колена.

Впрочем, грёзы о панталонах Лидочка не поверяла даже дневнику, спрятанному в диванную подушку.

Щучьи головы на крохотной железной печурке ужасно воняли. Кухонным ножом Лида перевернула их на другую сторону и поморщилась.

— Лида, Лидуша!

— Да, мама!

Лида налила из остывшего чайника стакан кипятка и пошла за ротанговую ширму, прикрывавшую кровать с высоким подголовником.

Полусидя в подушках, мама пристально разглядывала потолок с полосой копоти от печурки.

— Лидуша, что так холодно? У меня замёрзли ноги.

Лида поставила на жардиньерку стакан с водой и поправила сползшее на пол пальто, накинутое поверх одеяла. Тонкой, почти бестелесной ладонью мама скользнула по её запястью:

— Я встану, Лидуша, или умру, чтобы тебя не мучить.

Лида закусила дрожащую губу:

— Не говори так. Вот увидишь, скоро станет лучше. Я устроюсь на службу и получу паёк. Ты потерпи. Договорились?

В знак согласия мама прикрыла веки, ставшие за время болезни прозрачными, как крылья мотылька.

Глядя на маму, Лида часто жалела, что человеку не позволено делиться с другими своей жизнью. Как было бы славно отщипнуть от срока, отмеренного Богом, несколько лет и отдать их мамочке, словно лекарство от всех болезней и горестей. Мама слегла во время обыска, учинённого пьяными матросами. Они ворвались в квартиру гомонящей ордой, швыряли вещи, копошились в ящиках с бельём. На руках у некоторых матросов звенели дамские браслеты. Пальцы были унизаны кольцами.