Географ глобус пропил

Откуда мы пришли? Кажется, оттуда… Значит, наверное, нам туда… Мы идём. Вверх-вниз, вверх-вниз, сосны-ёлки, ёлки-сосны, поворот, поворот, поворот… Я вижу покос, обнесённый жердями. Я долго смотрю на него. Значит, близко деревня.

– Маш… – мычу я. – Покос… Близко деревня…

Но деревни всё нет. Колеи, грязь, дождь, повороты, увалы, небо.

Дом. На взгорье – дом! Дошли!.. Я вытягиваю Машу на подъём. Это не деревня. Это даже не дом. Какая-то хибара без окон и дверей. На её рубероидной крыше взрывается дождь. Надо идти дальше… И мы идём. Наверное, мы бессмертны.

Мы спускаемся в распадок и вновь вползаем на увал. С другой его стороны на склоне толпятся дома Межени, густея крышами к реке. Справа белеет Хромой камень. Теперь уж мы точно дошли. Мы дошли, мы спаслись. Мы дотянули, мы победили, мы совершили подвиг. Мы всего-то-навсего добрались до маленькой таёжной деревни Межень. Но сколько пришлось перетерпеть и передумать, чтобы добраться до неё!.. А что выпало бы на мою долю, если бы я решил достигнуть не маленькой деревни Межень, а, скажем, Полярной звезды?

Мы идём по улице Межени. Я захожу в каждый дом, прошусь на постой, и везде мне отказывают. А чего ждать иного? Я гляжу на нас со стороны. Явились из тайги все мокрые, в земле. От меня прёт перегаром, грудь в крови, пятидневная щетина. Маша едва на ногах стоит. Что я в лесу с ней сделал? Кому грех на душу брать охота? Но меня охватывает озлобление. Мы с таким трудом добрались до Межени, и для чего? Скулить под дверьми? К чёрту! Куплю хлеба и водки, есть зажигалка и сухие сигареты в целлофане, уйдём в ту хибару, что я видел по дороге, разведу костёр, пожрём, выпьем, переночуем… Не пропадём и без деревни Межень. Из следующего дома я выхожу уже с двухлитровой банкой сивухи. Я протягиваю её Маше.

– Что это? – тихо спрашивает Маша, держась за планки забора.

– Наш бензин, – говорю я и заставляю её сделать глоток.

Магазин уже закрыт, но хлеба можно купить в пекарне. Отыскиваю пекарню на задворках деревни. У её двери под дождём возится пожилая женщина, засовывая в скобы тяжёлый брус.

– Тётенька, постойте! – окликаю я. – Хлеба купить можно?

– Продали весь уже, – отвечает женщина и подозрительно оглядывает меня, а потом Машу, бессильно присевшую на бревно. – А вы кто такие?

– Туристы, – убито отвечаю я. – Вставай, Маша, пойдём обратно…

– Ма-ашенька… – с жалостью говорит женщина, глядя на прозрачное Машино лицо. – Хоть в пекарне обогрейтесь, горе-путешественники… Печь ещё горячая. Эх, и носит же вас нелёгкая…

Половину пекарни занимает огромная белёная печь. Стол, широкая лавка, поленница, стойки с лотками, кочерга, цементный пол. В единственном окошке не хватает полстекла. Жара. Пахнет угаром, кислым тестом, тараканами, горячим кирпичом.