Песнь об Ахилле (ЛП)

— Не думаю, что такое возможно, — сказал я.

Я встал и протянул ему руку. Он схватился за нее, поднимаясь. Туники наши были в пыли, а мои ноги еще и в пятнах высохшей морской соли.

— На кухне есть фиги, я видел, — сказал он.

Нам было по двенадцать, мы были слишком молоды, чтоб задумываться надолго.

— Держу пари, я съем больше тебя.

Я рассмеялся. Мы побежали.

Следующим летом нам исполнилось по тринадцать лет — сперва ему, а потом и мне. Тела наши стали расти, сухожилия и суставы вытягивались так, что порой болели и казались совсем слабыми. В полированном бронзовом зеркале Пелея я едва узнавал себя — долговязый и тощий, худые ноги, заострившийся подбородок.

Ахилл был повыше, обещая перегнать меня в росте. Пока же мы были почти одинаковы, разве что он мужал скорее, с поражающей быстротой, верно, благодаря божественности своей крови.

Остальные ребята тоже взрослели. Мы теперь частенько слышали стоны за закрытыми дверями и видели тени возвращавшися под утро в свои постели. В наших краях мужчина берет себе жену до того, как обрастет бородой. Насколько же ранее этого он берет служанку? Таково обыкновение, мало кто приходит к супружескому ложу, не делав подобного.

Эти поистине несчастны — слишком слабые, чтоб покорить, слишком неказисты, чтоб очаровать, или же слишком бедны, чтобы заплатить.

В обычае во дворцах держать женщин благородного происхождения для услуг хозяйке. Но у Пелея во дворце не было супруги, потому служанки, которых мы видели, были по большей части рабынями. Купленные или же захваченные в походах, или же рожденные от таковых. День-деньской они разливали вино, скребли пол, работали в кухне. А ночами отдавались стражникам или мальчикам-воспитанникам, или же гостям царя Пелея.

Непраздные выпуклые животы не были чем-то постыдным — напротив, тут своя выгода, приплод рабов. Подобные союзы не обязательно были насильственны; порой все происходило ко взаимному удовольствию и даже по влечению. По крайней мере, в этом были уверены те, кто потом рассказывал о своих ночах.

Ахиллу, да и мне было бы несложно уложить в свою постель одну из таких девушек. В наши тринадцать нам было даже поздновато начинать, особенно ему — царевичи-то славятся ненасытностью. А вместо того мы молча наблюдали, как воспитанники сажали девчонок на колени или же Пелей требовал самых пригожих в свои покои после ужина.

Однажды я слышал, как царь предлагал одну из девушек сыну. Но тот почти равнодушно ответил: «Я сегодня устал». Позднее, когда мы шли в нашу комнату, он избегал встречаться со мной взглядом.

Ну, а я? Я был тих и стеснителен со всеми, кроме Ахилла; я и с мальчишками-то с трудом общался, не говоря уже о девушках. Как сотоварищу царевича, мне, правда, и не надо было говорить — жеста или взгляда было бы довольно.