Поиски утраченного завтра

Холод исчез вместе с влагой, зато ослепительный краешек солнца, выползающего из-за планеты, жарил вовсю. Я старался не смотреть на него, понимая, что ультрафиолет выжжет сетчатку, а времени у меня немного. Зрение и так стало мутным, глазные яблоки промерзали с каждой секундой.

Пальцы работали нормально, их не сковало льдом, как в плохом фильме, и сознание пока оставалось четким.

Достать лист бумаги…

Черт возьми, думал, что выдержу больше!

Я развернул лист, вновь выдохнув воздух и вновь напрудив в штаны. Там было всего две строчки.

И строчка с кодом подчинения для ани.

Если бы я мог захохотать, я бы захохотал.

Алекс придумал такой код, чтобы я его точно запомнил. Да, помню спор о кинематографе и мультипликации, когда мы отстаивали культурные ценности наших исчезнувших стран. Пили пиво, от которого не пьянели, показывали друг другу фрагменты любимых фильмов и мультиков…

И понял, что тянуть больше не стоит.

По сути, я все еще был в бронекостюме, только открытом, мерцающем изнутри тревожными огоньками и наверняка беззвучно орущем. Я вытащил руки и ноги из фиксаторов.

Потом нажал кнопку закрытия и, прежде чем система стала закрываться, оттолкнулся от костюма.

Некоторое время, секунд пять, мы плыли с ним рядом, я мучительно умирал, а костюм, плавно закрываясь, плыл в тяговом луче.

Потом его повело в сторону. Потащило – мимо планеты, к звезде.

И проводил броню взглядом.

Я был один – в тысячах километров от Граа, но уже в ее гравитационном колодце. Падающий навстречу смерти… или жизни. Для кого как.

Броня неслась к солнцу.

Я несся к атмосфере.

Тяговый луч был сфокусирован на броне, Алекс предпочел не заметить, что я покинул костюм.

Что ни говори, а дружба – это чудо!

Я задохнулся и воскрес.

И продолжал это делать следующие полтора часа, пока вокруг меня не возник легкий оранжевый ореол ионизированного газа. Атмосфера Граа приняла меня в теплые плазменные объятия.

Тогда я достал рапиру, крепко сжал рукоять обеими ладонями и принялся сгорать и воскресать.

Почему-то последние километры были особенно жуткими.

Я уже не умирал. Не задыхался и не сгорал.

Я падал на Пунди с высоты в десяток километров, повернувшись спиной, чтобы глаза не резало потоком набегающего воздуха. Было холодно и жарко одновременно, я бы предпочел умереть, но организм упрямо цеплялся за жизнь.

Над Пунди еще не наступило утро, и город был особенно красив. Несколько пожарищ, устроенных муссами, еще не потушили, но даже они добавляли пейзажу очарования. Горизонт, впрочем, розовел, готовилось взойти солнце, так старательно убивавшее меня в космосе.