В огне аргентинского танго

 – Лиза замолчала, вздохнула глубоко, выдохнула и другим тоном заявила: – Ладно. Мне пора ехать.

– Подожди, – тихо попросил Глеб, обнял ее придвинул к себе, уложил рядом. – Давай просто полежим немного. Мне хочется тебя обнять.

– Пожалеть? – в тон ему тихо спросила она.

– Наверное, – подумав, согласился он. – Пожалеть и защитить ту маленькую Лизочку.

И Лиза закрыла глаза и прижалась к нему, и вдохнула поглубже его запах, и… и просто полежать им не удалось – со двора донеслись гудки клаксона, напоминающие, что давно уже пора было ехать. И Протасов поцеловал ее долгим томительным поцелуем, и прошептал:

А во дворе возле машины они прощались довольно сдержанно: – Глеб, придержав дверцу, пока Лиза усаживалась на заднее сиденье высокого джипа, только сказал:

И все. Все! И закрыл за ней дверцу. И Лиза, ошарашенная таким несоответствием жаркого прощального поцелуя в спальне и этого холодного, отстраненного «пока», кивнула:

Как только они отъехали на несколько километров, Лиза устроилась поудобней на заднем сиденье и проспала практически всю дорогу, просыпаясь лишь пару раз, когда они делали остановки, и уже перед самой Москвой.

Она очень тепло попрощалась с Колей и Верой и, как ни зазывала зайти к ней в гости, хоть чаю с дороги попить, они отказались – спешили к своим. И помахав вслед отъезжающей машине, Лиза вздохнула и пошла домой.

Через пару дней, как и любой нормальный человек, она уже четко понимала, что все эти столбы золотистого света и какие-то там чудесные непонятные провидческие откровения – просто результат разыгравшегося воображения, вызванного слишком сильным накалом чувств.

То, что она испытала с Глебом в интимной близости, было на самом деле чем-то особенным и потрясающим, это-то она понимала отчетливо, как и то, что, помимо физического какого-то уникального совпадения, делающего их близость необыкновенно мощной, добавлялась и страсть, и любовь, которые она испытывала к нему все эти пять лет.

Но, как выяснилось, это ничего не значило. Нет, значило, разумеется, но в жизни ничего не меняло! По крайней мере, для него.

Дня три Лиза пребывала в некой прострации – в постоянном, ежеминутном воспоминании о Глебе, о том, как он рассказывал о дочери, об их разговорах, о том, как он показывал свои инженерные достижения, о том, как у них все было. Воспоминания жаркой, дурманящей волной накрывали ее снизу вверх, и при этом она продолжала вести свою обычную размеренную жизнь.

Усугубило это состояние и то, что позвонила бабуля, переживая, как у внучки там все сложилось с этим Глебом. Лиза рассказывала – ну не все, разумеется, но то, что спала с ним, скрывать не стала и просто утонула в воспоминаниях.

Протасов позвонил в четверг.