3
0А он опять поспешил съязвить…
– Проверяю, на кого ты сейчас потянешь – на ежика или на кабана…
– Капец. Даш, могла бы хоть с дикобразом сравнить! А еще что-то говоришь мне про романтику…
– Как видишь, слова – не мое сильное место…
Это очень печально звучало. Как приговор всем надеждам на наше счастливое будущее…
– У меня, как видишь, тоже не очень хорошо получается…
Я впервые видела его таким ранимым, тихим и усталым. Как будто панцирь вечного циника снял и открыл свое настоящее лицо: обычное, человеческое, нормальное…
Первой коснулась его губ своими. Очень аккуратно, помня, что колючки никуда не делись.
Слава отвечал точно так же – нежно, бережно, ласково. Его ладонь легла на мою шею очень осторожно, словно опасаясь, что опять взбрыкну и убегу…
– Не бойся. Больше лягаться не буду… – Шепнула ему в рот, намекая, что зеленый свет уже загорелся. Что можно двигаться дальше.
– Ты мне самое ценное не отбей. А в остальном – ради бога, лупи, ни в чем себе не отказывай!
Он шептал так же тихо и проникновенно, и черт разберешь опять – шутит или говорит серьезно?
Главное, что делом занялся так, как положено: слова не мешали Пальмовскому гладить, трогадь, ласкать, возбуждать.
Почему-то каждое его движение сегодня воспринималось не так, как раньше. Тело отзывалось на его пронзительную нежность как сумасшедшее. Вся кожа покрылась крупными мурашками, разбегающимися по сторонам от пальцев Славы.
По венам растекалась нега, теплая, густая, сладкая, как мед… Хотелось мурлыкать, выгибаться и потягиваться, подставляя каждую клеточку под его поцелуи и ласки… И нет, не требовалось никуда спешить и бежать: почему-то казалось, что нам принадлежит все время мира… Главное – быть рядом и вместе, любить руками, губами, телами, глазами, всем, что имеется в загашнике…
Он стягивал с меня остатки одежды, позволял раздевать себя… И даже не разбрасывал вещи по сторонам, как обычно, а аккуратно и надежно скидывал их под кровать…
И мне не было нисколечко не стыдно, когда влажные губы двинулись куда-то вниз, по ребрам, по животу, когда зубы прихватили кожу на тазовой косточке, когда язык запорхал в развилке бедер…
Не сложно было раскрываться перед ним, позволяя творить, что угодно.
