Рыцарь умер дважды

Винс недоверчиво и благодарно вглядывается в мое лицо.

— У тебя достаточно своих дел.

У меня получается улыбнуться, у него тоже.

— Спасибо. Знаешь… в сравнении со всем этим услышанное мной вчера, — будто оружейную лавку Глухого Билла ограбила крылатая тварь с птичьей головой, — кажется образцом здравых показаний. Я даже мог бы это расследовать.

— А это показания самого Глухого Билла? Он же заливает за ворот.

— У нас много кто за него заливает в последнее время…

— Значит, и тварей скоро будет видеть каждый третий. Пора привыкать.

Винс глухо смеется, качая головой, но тут же прижимает палец к губам.

— Ладно. Хватит. Пошли отсюда, тебе надо еще по-тихому убраться прочь.

Прежде чем мы покидаем тюрьму, я оборачиваюсь. Сэм Андерсен продолжает спать, но лицо его искажено страданием, сжаты кулаки. Чьими глазами он видит сейчас сны? И какие?

Вождь склоняется над очередным воином. Губы едва шевелятся, я не слышу заклинания, но раненого окутывает желтый дым. Постепенно юноша, — кажется, Острое Перо — перестает метаться, обмякает на постели, и вот уже молодая целительница Тонкое Деревце торопится со свежей повязкой. Мэчитехьо, сухо кивнув, уступает путь, следует дальше: ему осталось исцелить всего троих. Сознание мутится. Я перестаю наблюдать за Вождем, отворачиваюсь к окну и вижу очередной мелькнувший в воздухе силуэт. Воин, которого я не узнаю издалека, скрывается за башней. Их — тайных дозорных — теперь много над Фортом.

— Остался ты, идем. Лучше воинам не слышать криков, ты должен подавать им пример.

Вождь с осторожностью касается моего плеча, и мы встречаемся глазами.

— Я не стану кричать.

— Я — не они. Я выдержу все молча.

И меня не пугают металлические щипцы, которые Тонкое Деревце прямо сейчас бережно промывает в кипятке и оборачивает бамбуковым полотном, прежде чем с почтением подать Вождю. Я предпочитаю к ним пока не приглядываться.

— Идем, — повторяет Мэчитехьо. — Я тобой займусь, пока ты еще держишься на ногах, и пока на них держусь я сам.

Ранение не такое, чтобы я пренебрег собственными людьми и поставил себя вперед, требуя помощи. Но сейчас острая боль дает о себе знать сильнее, и я подчиняюсь почти с радостью. Пуля, засевшая выше локтя, пульсирует, прорастает раскаленным ядовитым семенем. Вместе с дурными мыслями это невыносимо. Усугубляя мою тревогу, Вождь понижает голос:

— Им нужен покой. А нам — поговорить без посторонних.

Он идет прочь. Следуя за ним, я оборачиваюсь на воинов, меж которыми снует хрупкая целительница.

Я гадаю, сколько их окажется здесь или будет похоронено в следующий раз.

Мы покидаем больничную башню, чтобы вернуться туда, где я был не так давно, — в покои Вождя. Заперты все двери, бесконечна череда ключей и пауков, в которых эти ключи превращаются.