Рыцарь умер дважды

Пока я, переведя взор вниз, осмысливаю, что происходит, Кьори оживает: упав на колени, почти прижимается ко мху губами.

— Эйриш! — лихорадочно шепчет она. — Эйриш, ты здесь? Почему я не слышала зов?..

— Зачем мне звать тебя? Ты и так здесь.

…Вскоре каменная обезьяна вновь встает из земли. Она взмывает и замирает — величественная, темная, древняя. На этот раз ее веки подняты; в глазницах горит зеленое небо. Я теряюсь там. Я стараюсь глядеть куда угодно, но не в эту мерцающую звездами глубину.

В тишине Кьори бормочет ответное приветствие и потупляет взор, видимо, опасаясь вмешиваться. Цьяши продолжает сосредоточенно обирать экилана; ее запасы уже пополнились ножом, перышками, парой колец и очередным самострелом.

— Здравствуйте, мистер, — наконец, сглотнув, отзываюсь я. — Я не была храброй, и не пыталась. Единственное, зачем я здесь, — сказать, что моя сестра умерла. Впрочем, наверное, вы…

— Знаю, — отзывается светоч. — Знаю, и это страшная смерть.

— Может… — само слетает с губ, — вы знаете, кто это сделал? Это мучает меня. Мучает сильнее всех секретов.

— Мне нечего тебе сказать, Эмма. Пока. Мне жаль.

И я испытываю гадкое облегчение, я торопливо киваю. Жанна. Чужая незнакомая Жанна. Джейн. Моя милая Джейн. Вокруг слишком много ужасов, с меня пока достаточно, я… не готова. Прости меня. Прости.

— Светоч, — зовет Кьори. — Надо укрыть тебя, унести Саркофаг. Ведь Мэч… этот…

— Он не вернется, — нетерпеливо обрывают ее почти моими словами. — Не тревожься. А если вернется, у меня хватит сил за себя постоять. Но не скажу, что твоя забота мне не отрадна…

— Я всегда буду заботиться о тебе!

И снова по мху пробегает волна незримого смеха. Кьори опускает взор; у меня возникает вдруг невероятное подозрение, заставляющее одновременно улыбнуться и содрогнуться от жалости. Чуткое Сердце протягивает руку. Пальцы ложатся поверх запястья Белой Обезьяны.

— Прошу, дай нам совет. За ним мы пришли.

— У меня получится сказать короче, уж прости, светоч! — Рядом появляется нагруженная Цьяши и кланяется, попутно скидывая ношу в траву. Кьори открывает рот, но не успевает вмешаться. — Поведай нам, куда девать белолицую дуреху и как жить дальше, не вышивая на одежде лика другой дурехи, покойной? В нее верят не меньше, чем в тебя, куда без нее?

Окрик Кьори тонет в вернувшейся тишине. По ту сторону Саркофага молчат, звезды в глазницах колко мерцают. Змеиная жрица с возмущением поворачивает к подруге голову. «Ты его разозлила!» — говорит взгляд, но Гибкая Лоза непринужденно дергает плечом и возражает вслух: «Он просто размышляет». На удивление, права именно она.

— Легенда о Жанне не окончена. — Голос мрачнее, чем раньше, но тверд. — Как и война. Но каждый должен быть на своем месте, и лучше сейчас оставить все как есть.