Сейф за картиной Коровина

Мосток был чрезвычайно узеньким, угрожающе поскрипывал, и Дайнека с беспокойством наблюдала за женщинами, опасаясь, что они вот-вот сорвутся и упадут в воду. Когда они наконец ступили на причал, Дайнека облегченно вздохнула.

Одна из женщин обернулась, и она узнала в ней Аэлиту Витальевну. Рядом стояла Нина.

Аэлита Витальевна была молодой и красивой, какой Дайнека ее не знала. Нина знаком поторопила мать, увлекая за собой. Дайнека поняла, что они сейчас уйдут, и взмахнула рукой, пытаясь сказать Аэлите Витальевне, что та не должна уходить, ей нужно вернуться. Но женщина, улыбаясь, лишь покачала головой.

Нина вдруг раскинула руки и счастливым голосом прокричала: «Дарю тебе Арбат! Дарю… дарю… дарю…» А потом, посерьезнев, добавила: «Дарю то, чем не успела воспользоваться при жизни сама. Дарю… дарю… дарю…» Голос ее как-то неестественно огрубел, став совершенно мужским. Вместе с голосом огрубели черты лица, исказив ее сущность.

Во дворе соседней дачи звучала песня времен родительской юности. Во всю ширь социалистических легких певец гарантировал любимой светлое будущее: «Все, что имею на Земле, тебе единственной дарю…»

В окно светило солнце, белая кисейная занавеска взмывала вверх и волной опадала книзу. По стенам расползлись переменчивые тени. Всякий раз, когда прохладный утренний ветерок взмахивал кисеей, они складывались в новый причудливый образ.

Дайнека вспомнила, что сегодня останется здесь одна. Неужели отец уехал не простившись? Соскочив с кровати, она выбежала в коридор. У лестницы стояли чемоданы. Увидав их, успокоилась и вернулась в комнату. Спустя минуту, одевшись, сошла вниз.

Отец уже собрался и сидел на веранде.

– Хорошо, что проснулась. Я уже хотел идти к тебе. – Он взглянул на часы. – Минут через двадцать уезжаем. Самолет через три часа. Вилор довезет нас до аэропорта. Вещей много, поэтому поедем на моей машине.

– Разве Вилор не едет с вами? Ты же говорил…

– Нет, – ответил отец и понимающе улыбнулся. – Не хочет уезжать без тебя. Попросил разрешения остаться здесь до нашего возвращения. Ты не возражаешь?

– Отчего же, он мне не помешает.

Помрачнев, отец спросил:

– Папа, между нами ничего и не было.

– Одним словом, пусть живет. Не думаю, что задержусь здесь надолго. Пожалуй, сегодня же вернусь в город.

– Мне было бы спокойней, – заметил отец. – Я все же боюсь за тебя, вспоминая ту ночь.

Дайнека, присев на корточки, пристально вглядывалась в его глаза. У нее было такое чувство, будто это отец нуждался в заботе, а не она.

– Отдыхай и ни о чем не думай. Со мной ничего не случится, обещаю.

Из дома вышли Серафима Петровна с Настей. Вилор шел позади с чемоданами в руках.

– Нужно присесть на дорожку, – сказала Серафима Петровна и первой заняла стул возле Вячеслава Алексеевича.