Запасной инстинкт

Они вразнобой пожали плечами, а Гуччи потряс ушами, покосился, оскалился было, но передумал и опять припал к Полине.

– Арсений, что ты хочешь, чтобы мы сказали?

– Я хочу знать, куда из конторы мог подеваться проклятый макет? Я хочу знать, что именно мы скажем заказчику. Я хочу знать, кто последний с ним работал.

На последний вопрос ответить было проще всего, и Марат ответил:

– Федька работал. Он макет увез, а меня попросил хвосты за ним подчистить. Я “Русское радио” делал, вечером стал смотреть, а макета нет.

Предположение о том, что Федор, уехав с работы, зачем-то “убил” на всех компьютерах все версии своего макета, было диким и невозможным.

Если не Федор, то кто? И зачем? Зачем?!

Кажется, совсем недавно Троепольский уже задавал себе эти самые вопросы – кто и зачем?

Преодолевая себя, он выдвинул легкое вращающееся кресло, все-таки сел на Федино место и, как давеча Сизов, тоже сыграл на клавиатуре гамму, сначала в одну, потом в другую сторону. Полина пристально смотрела на его пальцы.

Не надо было спать с ним.

Ты же все про себя знаешь. Он уже забыл, а ты теперь наворотишь черт знает чего и будешь вылезать из этого, и не вылезешь никогда, и решишь “вышибать клин клином”, как уже было однажды.

Только клинья никуда не годились, ничего нельзя было ими вышибить. Троепольский был слишком… не похож на всех остальных известных ей мужчин, чтобы отделаться от него с помощью каких-то примитивных клиньев. Она потихоньку восхищалась им и – вот что странно! – при этом видела насквозь.

Он упрям и чудовищно самоуверен. Он искренне полагает себя гением от дизайна – и следом за ним так полагают все окружающие, от самых последних журналистов до самых больших бизнесменов.

Он все делает по-своему. Он никому не позволяет контролировать себя и свою драгоценную работу – несколько раз таким образом он упускал очень выгодные заказы только потому, что глупые заказчики непременно хотели знать, что именно станет ваять для них Троепольский на их же собственные деньги. Без работы он моментально становился раздражителен и зол. Во время работы он не видел и не слышал ничего вокруг. Тех, кто не признавал его дизайнерских заморочек, а его самого гением, он попросту не замечал. Ему некогда было тратить время на дискуссии с коллегами и конкурентами, на получение премий, на участие в церемониях, и он не тратил, не получал, не участвовал. Ему недосуг было купить машину – и он не покупал, хотя все вокруг время от времени произносили какие-то правильные слова, вроде “статус” и “положение о бязывает”. Его репутация была надежной, как депозитарий швейцарского банка, и терялась в заоблачных высотах, как Джомолунгма. Он искренне считал, что нет таких денег, которые нельзя было бы заработать.