Без компромиссов: Гонки по вертикали. Я, следователь… (сборник)

Он слушал внимательно, не перебивал меня, не смеялся и не сердился, а только рисовал все время на бумаге какие-то затейливые фигуры – ромбики, кружки, кресты, соединял их между собой, какие-то части заштриховывал, и получался сложный орнамент. И на меня не смотрел, отчего мне казалось, будто он плохо слушает мою историю, продолжая раздумывать о практических психологах и любителях сладкого киселя.

Я договорил до конца, тяжело вздохнул, мы помолчали, потом Шарапов спросил:

– А почему же он на паспорт этого Репнина сдал объявление?

И по-прежнему на его лице не было ничего, кроме скуки, но мы с Шараповым работали давно, и я сразу же безотчетно уловил в нашем разговоре дрожание незримой струны, какой-то непонятный нервный трепет, для постороннего человека совершенно непостижимый за ватной маской недвижимого шараповского лица.

Мне даже показалось, будто он изо всех сил сдерживается, чтобы не вскочить, не затопать на меня ногами, не заорать тонким сердитым голосом, и я никак не мог понять причины его гнева – ведь, в конце концов, любой на моем месте мог стать жертвой выходки Батона. Наконец Шарапов отверз уста – мне, ей-богу, другого слова и не подобрать: он не сказал и не заговорил, а именно отверз уста. Разлепил, чуть приоткрыв сухие губы:

– При твоей внимательности, будь это на фронте, тебя в первой вылазке убили бы...

– Владимир Иваныч, ей-богу, не понимаю, о чем ты говоришь.

– Я вижу. Прошу тебя – вспомни, с чего мы начали сегодняшний разговор?

– О киселе мы вроде бы говорили... – неуверенно сказал я.

– А до этого? Я спросил тебя, читал ли ты сводку! – тихо сказал Шарапов и побелевшими растопыренными пальцами обеих рук уперся в столешницу.

Меня осенило.

...Репнин! Репнин! Господи, как же это я мог забыть!

– Репнин... – сказал я растерянно, – кража в квартире, сберкасса, преступником похищен дареный именной браунинг...

– Именно браунинг, – повторил Шарапов. – А это означает, что теперь твой друг Батон вооружен.

– Но зачем ему оружие? Ведь он майданник, никогда не лазил он по квартирам. Воры ведь почти никогда не меняют своей «окраски»...

– Во-первых, меняют. Во-вторых, лазил он и раньше.

– Я хотел тебе дать отдохнуть хоть в праздники и не стал вызывать тебя вчера.

С повинной пришел вор, бывший вор Бакума. Знакомый мой.

– Из ряда вон случай. В пиковом я положении.

– Вы? А вы-то почему?

– Чистосердечное признание может быть признано таковым в случае, если преступник исчерпывающе пояснил, когда, где и с кем он совершал преступления. А он не говорит, с кем домушничал. Написал заявление на пяти страницах: когда и где, при каких обстоятельствах совершал кражи, перечисляет похищенное и обязуется возместить ущерб. А с кем – не говорит...