Давайте все убьем Констанцию

– И ты рассказал об этом своим предкам?

– Благоразумный мальчик… Чем-то таким восточным потянуло. Мы уже у Граумана? Сразу чувствуется. Не какая-нибудь тебе дешевая забегаловка.

– Сюда. Давай подержу дверь.

– Э, да тут темнотища. Фонарик взял? Надо всегда ходить и размахивать фонариком, чтобы все думали, что ты крутой.

– Вот фонарь, Генри.

– Говоришь, призраки?

– Тридцать лет по четыре сеанса в день.

– Не надо придерживать меня за локоть. Я так чувствую себя беспомощным. А если упаду, лучше сразу пристрели!

И он пошел сам, почти не касаясь кресел, по направлению к оркестровой яме, и дальше – туда, где шумел бескрайний черный океан.

– Здесь что – еще темнее? Дай-ка включу фонарик.

– Ну вот, – улыбнулся он. – Так-то лучше.

В цокольном этаже совсем не было освещения. И по всему коридору – комнаты, комнаты, комнаты… Все увешанные зеркалами, в которых множились и дробились блики. И пустота – целое море безжизненной пустоты…

Мы вошли в первую, самую большую. Генри встал посередине и пустил луч фонаря по кругу, как будто это был луч маяка.

– Да тут и правда их полно…

Луч захлебнулся и потонул в океанских глубинах.

– И они здесь другие – чем наверху. Словно еще призрачнее. Меня всегда смущали зеркала и то, что принято называть отражением. Как будто это ты – но еще один… Где-то там, подо льдом, метра полтора в глубину… – Генри протянул руку и коснулся зеркальной поверхности. – Эй, есть тут кто?

– Только ты, Генри, – ты и я.

– Проклятье… Хотел бы я знать это наверняка.

Мы двинулись вдоль холодной череды зеркал.

И они, призраки, не заставили себя ждать. Причем не просто призраки. Вполне реальные надписи. На зеркалах. Наверное, я чересчур порывисто вздохнул, потому что Генри направил фонарик мне в лицо.

– Что – увидел там что-то, чего я не вижу?

Я протянул руку к мертвяще-холодному окну в другое время.

На пальце остался след древней губной помады.

– Ну? – Генри наклонился вперед, как будто пытался что-то рассмотреть. – Что там?

– Кто-то прикопал ее здесь, за зеркалом?

– Не думаю. Вон там, выше на целый метр, еще одно: Хуанита Лопес, лето двадцать четвертого.

– Ни о чем не говорит.

– Следующее зеркало: Карла Мур, Рождество, двадцать пятый год.

– Есть! – сказал Генри. – Эту я помню. Фильм был немой, но один мой зрячий дружок читал мне титры. Точно – Карла Мур! И не в последней роли.

Я посветил фонариком.

– Элеонора Твелвтриз, апрель двадцать шестого, – прочитал я.

– Тебе пора вести телевикторину, – Генри вытянул руку. – А там что?

– Дженнифер Лонг, двадцать девятый год.

– Она ведь, кажется, не умерла?

– Столько же, сколько зеркал.

Генри облизал палец.

– А помада-то ничего! Отлично сохранилась. А какого цвета?

– Эта – «Оранж», от Tangee. А это «Летний зной», от Coty, а вот эта – Lanvier, «Вишня».