1
0Смущенная молодая женщина забрала свою фотографию, кивнула в сторону своих сотоварищей и ясно дала мне понять, что у них у всех медовый месяц. Море улыбок. Поклоны. Один из мужчин протянул мне свой фотоаппарат и спросил – я понял, – не сниму ли я их всех вместе.
Я взял фотокамеру и положил сумку на землю, а они все встали попарно, как будто это было для них привычным делом.
Щелчок. Вспышка. Пленка перемоталась. Все новобрачные просияли.
Мне были вручены одна за другой еще девять камер. Еще девять поклонов. Я сделал еще девять снимков. Вспышка. Еще вспышка. Всеобщий восторг.
Да что во мне такого, удивлялся я, что вызывает доверие? Даже не понимая языка, они не сомневались в моей готовности помочь. Я мысленно пожал плечами. Время у меня было, так какого же черта? Я фотографировал и ждал восьми часов.
Затем я оставил счастливые пары на углу у Ватерстоуна и с сумкой в руке прошел пятьдесят ярдов по Черч-стрит до ресторана. Там была узкая улочка, а напротив – небольшой мощеный пятачок с газоном и садовой скамьей, которую некие филантропы установили для удобства усталых покупателей и прочих праздношатающихся. Я решил, что сяду там и буду высматривать Индию.
Дверь ресторана была прямо напротив скамьи.
Я перешел Черч-стрит. Движение по этой улице в воскресенье почти замерло. Я видел медную табличку на спинке скамьи – на ней было написано имя благодетеля, который заплатил за ее установку.
Я уже развернулся, чтобы сесть, и тут услышал хлопок и почувствовал вспышку боли, пронзившей спину и правое плечо. Толчок опрокинул меня и развернул, так что я оказался на скамье, полулежа-полусидя лицом к дороге. В меня стреляли, не поверил я. В меня уже стреляли однажды. Я не мог ошибиться – тот же звук. А еще... было много крови. В меня выстрелил Гордон Квинт.
Он вышел из тени на противоположной стороне улицы и направился ко мне через Черч-стрит. В руке у него был пистолет, и его черное дуло смотрело прямо на меня. Гордон шел, чтобы довершить начатое, и казалось, его не волнует, видел ли его кто-нибудь. У меня не было сил подняться и убежать. Да и бежать было некуда.
Гордон выглядел как фермер из Беркшира, не как одержимый убийца. На нем был клетчатый костюм, галстук и твидовая куртка. Никаких яростных криков, как в прошлый понедельник. Этот убийца был холоден, решителен и дерзок.
Он остановился передо мной и прицелился мне в грудь.
– Это за Джинни, – сказал он. Не знаю, чего он ожидал. Казалось, он чего-то ждал. Может быть, протеста. Мольбы. Голос его был хриплым. – За Джинни, – повторил он. Я молчал. Я хотел встать. И не мог. – Скажи что-нибудь! – вскричал он с внезапной яростью. Пистолет в его руке дрожал, но он был слишком близко, чтобы промахнуться. – Ты что, не понимаешь?
Я смотрел не на пистолет, а ему в глаза.
