Это несерьёзно

Немало в душе напрягаюсь из-за этого: складывается ощущение, что я умру скоро и все эти люди из жалости сговорились хоть как-то подсластить бедняжке последние часы.

Врач уверяет, что операция прошла по плану и для паники поводов нет, но все же первые сутки после лапароскопии провожу в подозрениях и смятении.

На второй день я вырываюсь из медикаментозного сна рано утром и вижу, как медсестра Амрит поправляет букет белых гортензий. Яркий свет проникает сквозь жалюзи и чертит на ее алой форме белесые полосы.

— Красивые, — говорю на английском. — От кого принесли?

— Нет карточки.

Вот и завтрак, смотрите какой! М-м-м! А аромат! Аромат, мисс! — Она активно, чуть комично жестикулирует, и я улыбаюсь.

А потом и вовсе хихикаю. Пытаюсь дать понять милой медсестре, что голода не чувствую совсем. Но Амрит тоже не промах — усаживается рядом, зачерпывает ложкой какое-то жидкое пюре.

— Скажите «а-а-а», и Амрит все сделает за вас, мисс.

— Окей-окей! Благодарю, я сама справлюсь. — Забираю у нее ложку.

— Сколько вам лет, столько и ложечек, — хитро улыбается она.

Двадцати бы вполне хватило, но Амрит считает вслух.

Она ведет себя как мама маленькой девочки, и в другой ситуации это бы раздражало, но здесь, в чужой стране, со швами на пузе, я ощущаю себя одинокой и уязвимой, поэтому радуюсь навязчивой заботе. Подчиняюсь и съедаю все, что требуется.

Оставшись одна, долго смотрю на букет. Красивые цветы, утонченные, запредельно нежные. Будто специально выращенные, чтобы радовать глаз отошедшей от наркоза дурехи, которая в Индии умудрилась получить разрыв кисты и потерять при этом почти две трети яичника.

Вытираю слезы. Жалкая неудачница, теперь еще и наполовину бесплодная.

Меня везли на вертолете, он как-то умудрился сесть прямо на дорожке перед виллой. Тогда было уже настолько все равно, что я ничему не удивилась. А сейчас обдумываю, и прямо вау! Вертолет у виллы — окей, что дальше? Моя брюшина была наполнена кровью, меня трясло от ее потери. В больнице медики бегали, суетились. Навела я шороху! В меня влили пару литров плазмы, прооперировали.

Сейчас тепло, спокойно. Амрит открыла окно, впустив в палату свежий воздух и задорное щебетание птичек.

Прошлым вечером, выйдя из наркоза, я позвонила своим, дабы успокоить, и это, наверное, морально был самый тяжелый момент суток — я не чувствовала себя в порядке, но притворялась.

Родители так распереживались, что с полуслова принялись бомбить обвинениями в случившемся. Зачем поехала на какую-то виллу у черта на куличках, зачем занималась спортом, ведь мне нельзя? Зачем. Зачем. Зачем.

Они звонили и писали всю ночь, пока мобильник не сел. Я честно старалась отвечать, но с каждым разом было все тяжелее. Каждое слово градом прибивало к земле.