Это несерьёзно

Снова не от горя, ведь мы не потерпели фиаско, хотя я боялась, что с первого раза не получится. Все удалось, пазл сложился, но, когда я размышляю об этом, душа не поет, а на клочки рвется. Один из этих малышей мог бы быть уже со мной, мог расти внутри.

Когда дело касается любви, наука уступает место чувствам, я смотрю на Баженова и плачу.

Одно дело — читать инструкцию и употреблять отстраненные биологические термины, и совсем другое — думать о детках. Наших с Демьяном. Мне хочется родить их немедленно, прямо сию секунду. И хотя врач уверяет, что меня топит гормонами, которые вот-вот отпустят, я непрерывно думаю о том, что у меня теперь есть особенные ромашки, наши с Демьяном.

Что они ждут, когда я за ними вернусь. А как же можно просто жить, когда они ждут?

По плану было сделать и забыть, жить дальше, что-то ломать, что-то строить. План был простым и четким, его с холодной головой составляли, как и положено взрослым людям. Но и простота, и комфорт разбиваются о реальность: у меня вся жизнь вокруг моих ромашек теперь крутится. Я нужна им, а они — мне. Мозг совсем не работает, я переживаю сердцем и даже предлагаю Демьяну воспользоваться ими немедленно.

— Ты мне обещала десять лет, Кристина, — говорит он, когда мы ужинаем в закусочной.

Завтра утром у меня самолет, я покидаю Гамбург на три часа раньше Баженова.

— Десять лет — это слишком много.

— Крис, — окликает он, и я поднимаю глаза.

Даже карие, его глаза не выглядят теплыми. Демьян сжимает мою ладонь, и я ее отдергиваю.

— Ты просто психуешь. Врач сказал, это пройдет.

— Да пошли вы оба, — злюсь и отворачиваюсь.

Психую. Психую. Психую. Его мягкий голос бесит неимоверно! В день, когда я прилетела, хотелось плакать от эмоций и счастья видеть Демьяна.

В наш последний вечер, даже с учетом удачи с ромашками, я сильно раздражена.

— Ненавижу прощаться. Все не так, все неправильно!

Он отводит глаза. Едим некоторое время молча. Я макаю картошку в кетчуп, но затем отбрасываю на поднос. Нет аппетита.

— У нас получились два эмбриона. Я никак не могу это осмыслить, — первым нарушает молчание Демьян.

Плотина лопается, я вытираю салфеткой глаза. Он, кажется, чувствует себя некомфортно, но не предпринимает попыток утешить. Просто смотрит, ждет, пока успокоюсь.

— Прости, это и правда лишнее. Я размякла, — сообщаю ему. — Ты можешь сказать хотя бы, на чьей стороне работаешь? Время так быстро пролетело, мы вроде говорили обо всем, но сейчас я понимаю, что только обо мне. И я до сих пор не знаю, что с тобой происходит. За кого ты сейчас?

— За всех. И одновременно против всех. Сам за себя.

Качаю головой. Три разных ответа.

Он чуть наклоняется вперед и рассказывает о том, что «Черные звезды», как только вычислили, кто он, взяли под крыло меня и всех родственников Демьяна.