Насвистывая в темноте

В этом-то все и дело.

Я с облегчением вздохнула, порылась в кармане, нашла одну из бумажных гвоздик Тру и протянула ей.

— У меня тоже есть секрет. Он может стать для тебя большим потрясением, Салли. Очень большим. Так что приготовься. — Облака забили все небо, и дождь уже кидался на окна, стекая волнистыми струйками. — Я расскажу, почему офицер Расмуссен носит в бумажнике твою фотографию.

О нет! Теперь придется рассказать ей о подозрениях насчет Расмуссена, а она уже придумала план, чтобы нам отправиться жить к нему, и это просто-напросто все разрушит, когда я скажу ей, что по-прежнему считаю, уже не так сильно, как раньше, но все равно считаю, что это вполне возможно: Расмуссен, ее школьный товарищ и друг, теперь убийца и насильник.

Мама ухватилась за мои руки так, словно я стояла на краю пропасти, а она падала вниз.

— Дэйв Расмуссен — твой отец.

Я подождала, не скажет ли она еще что-нибудь, но она только смотрела на меня синими-синими глазами, которые так выделялись на белом-белом лице.

— Брось, мама, это же глупо. — Я даже посмеялась немного, хотя шутка не казалась такой уж смешной.

Тут мамин взгляд изменился. Сделался такой особый взгляд, к которому прилагаются губы, сжатые в прямую линию. Очень серьезный взгляд.

— Мама? — Вот тут я по-настоящему испугалась и быстренько скатилась с кресла, затянутого в пластик.

Мама заговорила очень быстро, слова одно за другим вылетали изо рта, догоняя друг дружку:

— Мне так жаль. Я должна была рассказать давным-давно… Но я и сама очень-очень долго не была уверена. Только потом, когда ты стала постарше и… так похожа на Дэйва… у тебя зеленые глаза… но ведь у твоей тетушки Фэй тоже… а с другой стороны, светлые волосы и ямочки, и… папа подозревал… он не знал наверняка, но… — Она снова взяла меня за руки, толкнула назад в кресло и сказала шепотом — так, словно ей страшно больно говорить: — Дядюшка Пол, должно быть, рассказал твоему папе по дороге на бейсбол в день аварии… должно быть, он…

— И это никак не меняет того, что папа любил тебя больше жизни. — И мама промокнула глаза гвоздикой Тру.

— Когда папа был в армии, мы с офицером Расмуссеном… в общем… — мама улыбнулась мне улыбкой «прости, дочка», — мы просто заново влюбились друг в друга. Понимаешь, что это значит?

Я смотрела на окно, за которым дождь то поливал, то замирал, то принимался снова лить. Да, я понимала, что это значит. Мама и Расмуссен на дереве сидят. Ц-е-л-у-ю-т-с-я. А раз им хочется любить, тогда нам надо их женить… а вот и Салли, в детской колясочке. Мне хотелось кинуться по коридору, шмыгнуть в лифт, выскочить на улицу и броситься под колеса автобуса № 23.

— Но… — попыталась сказать я. Мама, наверное, ошиблась. Стафилококковая инфекция забралась ей в голову и отвердила артерии.