Насвистывая в темноте

Ветер поменял направление, принес сладкий запах печенья с шоколадной крошкой, закрутил маленькие водовороты на поверхности воды. Тру прикрыла глаза, сделала долгий вдох и сказала:

— Не надо. Помнишь, как они разозлились в прошлый раз?

— Пусть они найдут тенниску, — объяснила я. — Это подсказка. Как туфелька в «Золушке». Готова?

Я дернула вниз черный рычажок, Тру подхватила свой пакет, и мы рванули через улицу к гаражу. Спустя примерно три минуты раздался вой пожарной сирены, и тут же на Лисбон свернула машина. Мы с Тру следили, как пожарные спрыгивают на землю, как озираются в поисках дыма. Потом один из них сорвал с головы каску и шварк о землю, а потом воскликнул: «Вот ведь чертовы дети. Уже в третий раз за месяц!» Но, как я и рассчитывала, тут он увидел тенниску на берегу и отправил за ней другого пожарника, пониже ростом, тот подобрал ее, они забрались в машину и укатили. Правда, в последний миг мне почудилось, что толстый пожарник все-таки заметил нас.

Зато теперь тенниска попала в руки к людям, которые наверняка догадаются, что она принадлежит Саре, и Салли О’Мэлли будет ни при чем. Эта мысль здорово меня успокоила, потому что забот у меня и без того хватает. Например, держаться в паре шагов впереди Расмуссена.

Мы срезали дорогу домой через задний двор фон Кнаппенов, а когда завернули за угол на Влит-стрит, я увидала нечто такое, чего бы ни за что не хотела видеть. Прямо тогда я поняла, что поводов для беспокойства у меня гораздо больше, чем я думала. По правде сказать, именно тогда меня и осенило: мы с Тру, как часто повторял Холл, «если встать на цыпочки, так по уши в дерьме».

Прямо напротив нашего дома стояла патрульная машина. А на ступеньке парадного крыльца сидел Расмуссен собственной персоной: локти на ступеньку повыше, ноги вытянуты вперед. Позади него миссис Голдман, хозяйка дома, жившая под нами, выглядывала из-за занавески, проверяя, что такое тут творится.

В руках полицейский держал две бутылочки содовой.

— Привет, девчата, — радушно поздоровался он.

Я промолчала, но Тру сказала:

— Здрасьте, офицер Расмуссен.

А взгляд так и приклеился к газировке. Волосы над ее лбом курчавились сильнее обычного, и после пробежки Тру пахла, как пахнет ладонь, если слишком долго сжимать в кулаке монетку.

Расмуссен похлопал по ступеньке рядом с собой. Когда Тру уселась, он протянул ей содовую, и она мигом осушила всю бутылочку. Улыбаясь мне, Расмуссен поинтересовался:

— Ну и чем вы сегодня занимались?

И покачал второй бутылочкой передо мной. Я затрясла головой: «Не хочу», так что он отдал ее Тру, которая рыгнула и тоже залпом опрокинула в себя.

— Язык откусила, Салли? — Расмуссен был одет в тяжелую синюю полицейскую форму.