Насвистывая в темноте

Я чуть из кожи не выскочила от неожиданности. Этому парню здорово удается тихо подкрадываться. Расмуссен был весь разодет в красивый черный костюм, прямо кинозвезда. Еще на нем были полированные черные туфли. Не на резине.

— Могу я подвезти тебя на похороны?

— Не стоит, спасибо. — Я двинулась по дорожке к калитке, подальше от Расмуссена, а то еще сграбастает. — Меня уже подвозят.

Потому что неважно, что там наговорила Этель, я по-прежнему относилась к Расмуссену с подозрением. Но потом — не знаю, что на меня нашло, — я ощутила такое бесстрашие из-за яркого солнца и из-за Лиззи, лаявшей на белку, которую она загнала на большой дуб, что я прижмурилась на Расмуссена и спросила:

— Зачем у вас в бумажнике лежит моя фотография?

Это мигом сбило с него спесь.

Он крикнул, чтобы Нелл и Эдди подождали минутку, а затем присел передо мной на корточки.

— Здесь у нас творятся такие вещи, которых ты пока не сможешь понять. Но я обещаю, все кончится хорошо. Просто поверь мне, хоть немного. Постараешься? — Он рискнул положить руки мне на плечи, но я отпрыгнула, а Расмуссен потерял равновесие и упал вперед, на четвереньки. Встав, отряхнул свои брюки и сказал с напором: — Думаю, этим утром нам с тобой лучше поехать в церковь вдвоем. Нужно поговорить.

Он помахал рукой Нелл и Эдди, и они преспокойно уехали, вместе с Этель и Тру, которая улыбалась мне в заднее окно «шеви» 57-го года выпуска, потому что это казалось ей забавным — оставить меня наедине с Расмуссеном.

— Я только заведу Лиззи в дом, — сказал Расмуссен. — А потом придется поспешить в церковь. Мне еще гроб нести.

Такой красивый у него дом. Живописный, я бы сказала. Из красного кирпича, сбоку несколько ив, и белые ставни на окнах, в горшках под которыми растут красные и белые цветки герани.

Надежно заперев щеночка, Расмуссен крикнул мне с крыльца:

— Пойду за машиной, подожди у обочины.

Он подъехал, вышел из своего темно-коричневого «форда» и обежал вокруг заднего бампера, направляясь прямо ко мне. Я ухитрилась вспрыгнуть назад на тротуар и уже домчалась до крыльца Галецки, когда Расмуссен схватил меня за руку. Я кричала и кричала — так громко, что мистер Гэри вышел на крыльцо спросить:

— Все в порядке, Дэйв?

Расмуссен только кивнул, и мистер Гэри удалился назад в дом.

— Салли Элизабет О’Мэлли, что с тобой такое? Я всего-то собирался дверцу открыть. — Расмуссен выпустил мою руку и зашагал назад, к своей стороне машины.

Мне сразу вспомнилось, как папа, бывало, делал такое для мамы. Открывал дверцу, склонялся в поклоне и говорил: «Колесница к вашим услугам, мадам». Я очень давно не видела, чтобы кто-то творил такие благие дела, не считая мистера Кэри Гранта в нескольких фильмах. Так что, наверное, Этель не ошибалась: Расмуссен — настоящий джентльмен.