Семья для мажора

На окнах и стенах красно-розовые сердечки. Смахивает на “День всех влюбленных”. Он, кажется, через неделю.

Калинина стоит за кассой, одетая в рабочий фартук и дурковатую круглую хреновину на голове.

Ей вообще обязательно здесь работать?

Я пока не знаю, и мне нужно подумать.

Подняв глаза, чертит круг по моему лицу. Проезжается ими по моему телу.

Упрямо поджав губы, отворачивается и говорит:

— Ты рано. Мне еще полчаса работать.

Фарфорово-бледное лицо в обрамлении волнистых рыжих волос похоже на сердечко с пухлым ртом. Она похудела, теперь вижу это отчетливо. От этого лицо не особо выиграло, потому что быть сердечком на тонкой шее ему идет больше, чем проступившие скулы и чуть впалые щеки. Может быть, кто-то со мной не согласится, но это мое чертово мнение.

— Поверь, клиентов у тебя сегодня больше не будет, — сую в карманы руки. — Сворачивайся.

— Ого… — выйдя из кофейни вслед за мной, Калинина расширяет глаза.

Крутя головой и перебрасывая через плечо сумку, смотрит по сторонам. На тротуар и проезжую часть, по которой улитками тащится транспорт.

Движение эпично медленно, и я с трудом представляю, как до ее дома добраться. Ожидаемо приходит мысль о том, как бы она добиралась до дома в этом тумане, не будь здесь меня.

Ее обманчиво невинные глаза смотрят на меня украдкой, когда подхожу к одному из окон и опускаю железные ставни. Калинина принимается возится с другим окном. Как ни странно, они поддаются с первого раза.

Дожидаюсь, пока повесит замки и проверит дверь, после чего иду к машине и открываю для нее пассажирскую дверь «порша».

— Спасибо, — бормочет, забираясь в салон.

Забравшись на свое место, отъезжаю о тротуара и, протянув тридцать метров вверх по улице, торможу на первой попавшейся парковке. Это парковка какого-то административного здания, и в десять часов вечера она совершенно пуста, так же, как и улица вокруг нас.

Я не хочу больше ждать.

Я хочу внести ясность в каждый пункт нашей повестки прямо сейчас, поэтому глушу мотор, оставляя в качестве фона музыку какой-то радиоволны. Убавив звук по-максимуму, усаживаюсь поудобнее.

Калинина не двигается.

Положив на колени сумку, смотрит в окно с таким видом, будто у нее вместо позвоночника металлический штырь.

Я хочу до нее дотронуться. Подыхаю от этого желания, но не могу. Теперь все не так, как раньше. Раньше я не знал, что она может засандалить мне в спину кухонный нож и провернуть пару раз, глядя в мои глаза и понимая, как это, твою мать, больно. По крайней мере, теперь я понимаю, за что она постоянно извинялась.

— Ты была у врача? — спрашиваю, глядя в свое окно.

— Да… У меня беременность. Если хочешь знать подробности, я пришлю тебе заключение врача.

— Есть подробности? — бросаю на нее взгляд.

— Не очень много, — продолжает смотреть в окно.