Сначала было весело

От одной мысли о подобном желудок решительно протестовал, демонстрируя, что лучше наизнанку вывернется, нежели примет в себя человечину.

Приготовила, налила в тарелку, поставила на столик. Вернувшись на кухню, отрезала ломтик хлеба и взяла чистую ложку.

– Угощайтесь, – предлагаю, закончив сервировку.

Мордоворот склоняется над парующим супом, втягивает воздух.

– Пахнет хорошо, – говорит он.

«Сейчас заставит попробовать, – обреченно думаю я. – Нужно было яду крысиного насыпать».

Вместо этого он идет на кухню, берет тесак и относит его в морозильную камеру, устроенную в кладовке.

По пути обратно захватывает фужер и бутылку коньяка.

Опускается в кресло. Наливает коньяк, выпивает, смакуя, и принимается есть.

Петр Евгеньевич не потребовал разделить с ним трапезу.

Впервые за все время плена я, вернувшись в камеру, опускаюсь на колени и, глотая слезы, искренне благодарю Господа.

После того как я накормила Мордоворота супчиком из человечины, его отношение ко мне резко изменилось. Словно бы этим поступком я заставила уважать себя. Какая мерзость…

Каждую ночь меня преследуют кошмары. Я закрыта в тесной коморке.

Вокруг темнота, и лишь холодные руки касаются моего лица, тычут пальцы в рот. Пытаюсь закричать, но не могу. Рот полон человеческой плоти…

Каждую ночь меня гложут сомнения. А стоил ли призрачный шанс на свободу этого?

Лишь утром, при ярком свете, на фоне шорохов и скрипов, которые всегда сопровождают бодрствующего человека, решаюсь ответить: «Да, стоит».

Страшно только, что все эти усилия могут не принести результата. Вот это действительно ужасает.

Сегодня утром, разнося завтрак, тайком сунула Нинке второй банан и подмигнула. В ответ она печально улыбнулась.

Пока большего я для подруги сделать не могу. А вот как только окажусь на свободе, попытаюсь прислать помощь по возможности быстрее. Что-то она совсем сникла. Видимо, Господин Кнут со своими утехами довел до ручки.

Сейчас его нет, отправился в Санаторий повязку менять. Краем уха слышала, как он жаловался Мордовороту, что ему восемь швов наложили.

Уйти с поста Петр Евгеньевич не может, поэтому сидим в караулке. На столе пляшет огонек свечи, рядом открытая бутылка вина и пара бокалов.

Он читает стихи из толстого сборника, затем цитирует по памяти отрывки из собственных.

Благоговейно слушаю, восторгаюсь. Иногда прикасаюсь к бокалу губами. А в голове пульсирует сожаление. Нужно было вчера сыпануть ему яда. Но здравый смысл говорит, что могло и не получиться. Кто знает, какой привкус дает крысиная отрава, вдруг он с первой ложки распознал бы мою затею? Тогда сегодня на ужин супчик из меня готовился бы. Вот так, была полна решимости, а как до дела дошло – струсила.

Отложив книгу, Мордоворот потягивается.

– Не уходи, я пройдусь – проверю.