Агент силовой разведки

Крайца он убрал как свидетеля, потому что поляк подобрался к нему вплотную. А тебя он использовал. В 1992 году я спас часть коллекции, самое ценное, ядро, можно сказать. Мать этого психа, – Мартьянов кивнул в сторону моря, – чуть не застрелила меня в запаснике. Я не мог вывезти коллекцию из этой страны и осел здесь. – Он сделал глоток виски и продолжил: – Рано или поздно меня начали бы искать... В первую очередь я приехал к тебе.

– Почему именно ко мне?

– Потому что ты работала в паре с Лугано, а на поиски был брошен именно он. Я не рассчитывал, что он привлечет и тебя тоже. Но, получается, я ошибся. Представить себе не мог, что «польское направление» выстрелит через столько лет...

Он говорил одно, а думал о другом. Ему следовало бы вести себя осторожнее. Но как? Каждый прожитый день напоминал ему о его гениальном плане; каждый прожитый день – еще одна капля в его море Спокойствия. А вот Лугано... тот походил на пресловутого араба, поклявшегося отомстить кровнику и, совершив вендетту через много-много лет, разочарованно вздохнувшего: «Рано...»

Мартьянов не боялся Болотина как официального или полуофициального лица, и вообще любых официальных лиц. Он был гражданином Туниса, имел прочные связи далеко за пределами этой страны. Страх ему внушал Виктор Лугано, номер два в агентурной группе...

Вадим выдержал паузу.

– Хочешь взглянуть на коллекцию?

– Да, – кивнул он, – на моем маяке.

Виктор Лугано пришел в музей в половине одиннадцатого, обошел все залы, даже спустился в подвальное помещение, доступ в которое, к его удивлению, оказался открыт. Он поднялся наверх в надежде, что с минуты на минуту встретится с Анри. Его нетерпение было объяснимо. Ему показалось, два дня назад он убедил директора музея, посеяв в нем сомнения, и сделал это не на словах и не под давлением, согласился подождать еще сутки. Прошел еще час, а директор так и не появился. Он не пришел на работу. Сбежал? Если да, то он уже сейчас на пути к Вадиму Мартьянову.

Сегодня в Музей национальных традиций прибыло сразу три группы экскурсантов, можно сказать, он ломился от наплыва туристов из европейских стран – и странная, по меньшей мере, просьба этого человека для Николь была совсем некстати.

Тридцатилетняя Николь Лаббе изобразила очаровательную улыбку и покачала головой:

– Нет, нет, извините.

Она видел этого импозантного человека позавчера. Около двух часов пополудни его принимал у себя директор; с тех пор Николь своего шефа не видела. Но слышала его голос по телефону. Анри позвонил ей на домашний в семь часов утра и спросил что-то несуразное: «Я тебя не разбудил?» – что походило на анекдот. Очаровательная шутка, ничего не скажешь. Их кроме работы, которой они отдавались целиком, сближало еще одно: они были метисами.