Яромира. Украденная княжна

Уж тот бы всенепременно растолковал бы ему, что своим знамением хотел сказать грозный Перун.

Он соврал сыну.

Он не верил, что знак был добрым, ведь в тот миг Ярослав не только просил Перуна об удаче на княжеском вече. Нет. Он думал, что было бы славно договориться с Новым Градом миром. Выставить против варягов единую рать, чтобы те осели в княжестве, которое распахнуло перед ними ворота, да так бы там и остались, увидав, что прочие земли перед ними не склонятся.

Было бы славно этой зимой не умывать землю кровью. Не оплакивать отцов, братьев, мужей, сыновей…

Кажется, Бог-Громовержец осерчал на Ярослава за такие мысли.

Перун был Богом воинов, Богов кровавых битв и сеч. Немудрено, что чаяния князя не пришлись ему по нраву."

"Мужчина провел ладонью по глазам. Он знал, что среди его собственных людей нашлись бы те, кто назвал подобное трусостью. Но Ярослав также знал, что сражения, идущие одно за другим, одно за другим, истощали княжество. А он хотел для Ладоги процветания. Спокойствия. Он хотел для Ладоги мира. Довольно они умывались кровью — столько зим подряд.

Никто не скажет, что ладожский князь бежит от битвы.

Никто не посмеет обвинить его в трусости. Хотеть, чтобы твои люди жили — это не трусость. Это мудрость, которая не к каждому приходит.

Свои терзания Ярослав всегда скрывал умело.

Ни воеводы, с которыми он провел остаток дня в беседах, ни прочие кмети, ни жена, ни младшие дети — никто не заметил, что отныне князь носил на сердце тяжесть. И только Крутояр порой искоса поглядывал на отца, не решаясь заговорить о том, что его терзало. Неужто мальчишка ему не поверил? Когда сказал он про добрый знак?..

Но в сыне текла та же кровь, что и в его жилах.

Ему с рождения было начертано стать однажды князем, и все поколения предков незримо стояли за его спиной. Быть может, по хребту Крутояра пробежал холодок, который почувствовал и сам Ярослав тогда на капище. Быть может, сын почувствовал куда больше, чем мог постичь.

На другой день провожать князя на вече собралось почти все городище. Пришел и простой люд, и бояре, и жрецы, и купцы. Звенислава, как и каждый раз, стояла на крыльце, держа за руку маленькую дочь. Младший сын, Мстислав, названный так в честь деда, отирался подле отцовской лошади и изо всех сил завидовал старшему брату, которого Ярослав брал с собой, пока он оставался в тереме с матушкой!

— Ну, носом-то не хлюпай, — Крутояр, начисто лишенный злобливости, утешал его, как мог.

— Вот выдержишь Посвящение, батька и тебя возьмет.

— Праа-а-авда? — протянул Мстиша уже не так обиженно, но носом все-таки дернул.

— Правда-правда, — закивал старший княжич, косясь на расхаживающего по подворью отца. То-то ему не нужно видеть, что у младшего сына глаза на мокром месте.