Безжалостное обольщение

Женевьева, обхватив его стальные плечи, отдалась ему целиком, и оба они, как в омут, бросились в водоворот страсти.

Женевьева лежала неподвижно, прислушиваясь к тихому тиканью часов и прижимаясь к дремлющему Доминику. Удивительный покой, какого она никогда прежде не испытывала, растекался по ее телу. Так вот, значит, что это такое, что приводит в оцепенение и отвращает Элен, о чем шепчутся на террасе матроны, что так пугает Элизу, хоть она и любит величественно рассуждать о супружеском долге. Вот это восхитительное событие — долг? Ее тихий радостный смех наполнил комнату и заставил Доминика очнуться от собственных раздумий.

— Что тебя так позабавило. Тигриные Глазки? — Приподнявшись на одном локте и склонившись над ней, Делакруа изучающе вглядывался в ее лицо.

— Я, кажется, пропала.

— Напротив, — растягивая слова, возразил он и накрутил себе на палец ее золотистый локон. — Ты, по-моему, стала гораздо лучше. Девственность — утомительное бремя для страстной женщины.

— А я — страстная женщина? — спросила она без всякого удивления и кокетства. Доминик рассмеялся:

— О да, Женевьева. Без сомнения.

 — С неожиданной энергией он встал с постели и распахнул дверь:

— Сайлас, принеси вина и ужин на двоих.

Женевьева смотрела, как он в своей великолепной, лишенной ханжеской стыдливости наготе подошел к столу и налил в бокал бренди. Мужчины и впрямь очень красивы, решила она. Для художника мужское тело должно быть не менее привлекательным, чем женское. Хотя в обоих случаях это, разумеется, зависит от конкретного натурщика. Тот, кто возвращался сейчас к кровати, был бы непревзойденным натурщиком: тонкая талия, стройные узкие бедра и длинные мускулистые ноги, слегка покрытые вьющимися волосами.

Доминик перехватил ее откровенно оценивающий взгляд, и улыбка тронула его губы, затеплилась в глазах.

— Страстная-то ты, может быть, и страстная, фея, но, полагаю, тебе лучше прикрыться, пока сюда не вошел Сайлас. Его-то все это ничуть не волнует, но если ты более или менее соответствуешь моему представлению о маленькой Женевьеве, то тебе будет небезразлично.

Намек не понять было невозможно: разумеется, Доминик считал, что в ней менее — невинности и более — развратности.

Женевьева вскочила с постели, схватила покрывало и укуталась в него. В ее ситуации возражать против правды было неуместно: она появилась в этой комнате невинной девочкой, а сейчас ведет себя как самая бесстыдная распутница. Женевьева не думала, что Доминик, сказав это, хотел обидеть или унизить ее; это было просто констатацией факта. Похоже, придется пересмотреть собственное представление о себе. Забавно, но подобная мысль вовсе не показалась ей ни шокирующей, ни настораживающей — лишь волнующей.