Безжалостное обольщение

Губы Доминика, теплые и упругие, прижались к ее слегка обветренным губам неожиданно нежно, и все… Женевьева забыла о сопротивлении. Его горячая рука гладила ее по животу, палец игриво щекотал пупок, а поцелуй становился все настойчивее и решительнее. Женевьева почувствовала желание Доминика, ощутила его на вкус, вбирая его в себя с каждым вдохом, но предприняла еще одну отчаянную попытку выставить заграждение: напрягла мышцы живота, плотно сдвинула бедра и крепко сжала губы.

Доминик, не отрывая губ от ее рта, стал расстегивать свою рубашку. Женевьева согнула ноги, толкнула его коленями и, задыхаясь, выкрикнула:

Она перевернулась на бок и поджала колени, намереваясь совершить обходной маневр, чтобы удержать оборону.

Но в глубине души понимала, что хочет этого, а протест ее носит ребяческий, чисто формальный характер. Женевьева понимала, что это последняя тщетная попытка отрицать очевидное — надежность тех цепей, о которых он говорил. Да, это было бессмысленно.

И тут он вдруг отпустил ее запястья и встал; только кровать скрипнула.

— В этих делах я не намерен принуждать тебя.

С тобой не случится ничего такого, чего бы ты сама не пожелала, — безразлично сказал Доминик. — Мне не нужно то, чего мне не хотят отдавать добровольно. А притворная игра меня не волнует.

Такой крутой поворот ошарашил Женевьеву, и она, не веря своим ушам, судорожно всхлипнула. Только что он смеялся и был нежен, потом хотел воспламенить ее желанием, равным его собственному, и вот безразличен, холоден, словно возвращал на место игрушку, поскольку та перестала его интересовать. Глаза Женевьевы наполнились слезами унижения, обнаженная, она задрожала от стыда и от сознания того, что совершенно одна с этим жестким и властным, почти незнакомым мужчиной.

Помощи ждать неоткуда. И, не произнеся ни слова, она сделала единственное, что пришло ей на ум: натянула одеяло до подбородка и сжалась под его спасительным укрытием.

Доминик допил вино, размышляя, как выразить сожаление по поводу своей несдержанной резкой отповеди. Женевьева — не Анжелика. Она вообще не похожа на других женщин, которых он встречал до сих пор — за исключением одной, — и было бы не правильно и несправедливо забывать об этом.

Он в значительной мере нес ответственность за Женевьеву, чего старательно избегал в прошлом. «После Розмари по крайней мере», — признал он и почувствовал глухой удар сердца, как всегда при воспоминании о ней.

Отдаваясь прихоти — нет, могучему желанию — научить эту неукротимую, опрометчивую, простодушную фею тому, что следует знать о торжестве любви, он косвенным образом взвалил на себя ответственность за то, чтобы при этом не причинить ей страданий.